Как-никак, он дал нам надежду заработать кусок хлеба и ночлег в хорошем доме, а не в вонючем приютном сарае при монастыре.
Двор тысяцкого Улеба в Киеве знали все. Нас провели в сени.
– Подождите, – сказал нам слуга Улеба и скрылся за дверью.
Сидя на низкой скамеечке и перебирая струны, Старик принялся наставлять меня.
– Как увидишь, что мужи усладились вином и медом, уходи. Отсидись, где потише, до утра. Я справлюсь один, – бормотал он.
Дверь в дом распахнулась. Тысяцкий Улеб, здоровенный краснощекий воин с седыми, загнутыми вверх колечками усов и пегой бородой, поманил Старика:
– Ты сказитель? Тогда заходи…
– Да я… тут… с дочкой… – смутился Старик.
Я встала и улыбнулась. Это не помогло. Улеб помрачнел:
– С дочкой?
– Да, – заспешил Старик, – она тоже…
– Ладно. – Не дослушав, Улеб махнул рукой и крикнул в глубину дома: – Нанья! Проводи девку. Пусть отдохнет. – А потом, обернувшись к Старику, добавил: – Обычно бродяг не пускаю, но нынче у меня к таким смельчакам, как ты, особый почет. Сбегает ваша братия… Боятся.
Чуют смутное время…
Кивая и оглядываясь на меня, Старик пошел за тысяцким. Дверь за ними закрылась, а меня подхватила под руку какая-то пухлая и маленькая девица и поволокла в самый угол сеней. Там на лежанке виднелись перетянутая двумя ржавыми ободами бадья и старый веник.
– Спать будешь тут. – Нанья смела это хозяйство на пол и бросила на лавку драный зипун.
– Благодарствую.
Нанья фыркнула и так хлопнула дверью, что с потолка посыпалась древесная крошка. Я показала захлопнувшейся двери язык, скрутила зипун в круглый валик и подложила его под голову.
Небо в дверной щели потемнело. Одинокая блеклая звездочка застыла под косяком. Из избы в сени долетали едва различимые звуки. Смех, выкрики…
Шх-шх, шх-шх, ш-ш-ш…
Я сжалась. Этот звук доносился не из дома. И он пугал. Тихие, крадущиеся шаги, поскрипывание крыльца… Что-то едва слышно звякнуло, кто-то ругнулся вполголоса, тоненько запела входная дверь…
Мне вспомнились стариковские сказы про неведомых кромешников: оборотней, нежитей и ведьм.
Эти нелюди бродили ночами по людским избам и искали слабые человеческие души…
По стене скользнула тень. Следом другая. Еще и еще… Они замерли у дверей в избу и вдруг исчезли, словно просочились сквозь нее. А на пороге возникли новые, с длинными руками до пола и уродливо согнутыми спинами. Последняя замерла у дверей, настороженно огляделась…
– А-а-а!!! – Крик боли и ужаса преодолел крепкие стены избы и заметался в сенях.
