Третий день шел бой, и казалось, мертвецов стало больше, чем живых, однако откуда-то появлялись новые отряды, и опять пели трубы, развевались знамена, сверкали мечи…
В дороге, пока войско шло к Альте, я думала о будущем, о Журке и его нелепой смерти, о Ярославе и Коснятине, но теперь все это осталось где-то далеко, будто: в, другой жизни. Теперь мои руки были темными от чужой крови, а сердце окаменело. Меня уже не мутило от вида вывалившихся из вспоротых животов человеческих внутренностей. По утрам было холодно, и от ран шел пар.
Лекарь Житобуд не спал уже третий день. Не в силах бездействовать, я навязалась ему в помощники. Вначале было страшновато, но потом привыкла. Сложно было только с раненными в живот. У печенегов были кривые, как у Арканая, сабли, и они почему-то очень любили наносить удары туда, где при рождении баба-повитуха закручивала тугим узелком материнскую пуповину.
Я вправляла кости, подшивала кожу, засовывала в распоротые животы длинные, похожие на веревки кишки и мечтала лишь об одном – скорее бы все это кончилось.
– Пить…"
"Я подошла к большому чану с водой, черпнула и уже было поднесла ковш к губам раненого, как рука лекаря выбила ковш из моих рук.
– Ты что, ополоумела?! – Житобуд трясся от ярости. Его узловатые пальцы с отчаянием вцепились в бороду. Из кулака выглянул мохнатый кончик бурого цвета. Должно быть, лекарь испачкался в крови, помогая какому-нибудь несчастному…
Ковш упал, и влага растеклась по штанине Житобуда некрасивым пятном.
«Уж лучше бы бороду отмыл, чем попусту плескать», – подумала я и опустила голову.
Лекарь часто ругал меня. То неверно перевязала, то не так подшила. Я устала от его поучений и громкого, визгливого, как у бабы, голоса. Но он хорошо знал свое дело. Многие жены и матери долго будут молить за него Бога.
– Ты кому даешь воду?! – продолжал кричать Житобуд. – Ослепла?! Не видишь его?! Такому пить нельзя!
Я поглядела на раненого. Не понять, стар он или молод… Губы пересохли и потрескались, глаза ввалились, на бледных щеках лихорадочные пятна.
– Пить… – опять прошептал, он и застонал. Нельзя поить. Раненного в живот нельзя поить…
– Эй! Очнись! – откуда-то издалека донесся голос Житобуда.
Я помотала головой. Сознание вернуло его лицо, ржавую бороду, большие усталые глаза. Наверное, он не всегда такой злой. Взгляд-то хороший, добрый…
– Отдохни-ка, девка. – Ладонь лекаря подтолкнула меня к телеге.
– Не надо…
Мне было стыдно.
