— Мандрагора?
— Да. Это черные ангелы оживили его.
— А-а, — протянул Марко и отвернулся к стене. Тува боролась со слезами.
— Я же говорила, что ты этого не поймешь! Зачем ты тогда заставлял меня рассказывать?
— Ну, рассказывать и так беззастенчиво лгать — не одно и то же! В эти дни мне удавалось удержать равновесие, потому что я сам себе говорил, что моя болезнь достигла той критической стадии, когда начинаются галлюцинации. А тут появляешься ты и утверждаешь, что то, что я вижу, правда!
Он снова перенапрягся.
Его ужасный, смертельный кашель почти пополам переломил его тело.
— Черт возьми! — взвыла Тува. — Неужели ты не можешь прекратить? Как мы теперь выберемся отсюда? Я не умею водить мотоцикл, а ты же не можешь остаться здесь умирать! Я не хочу, чтобы ты умер, ты, идиот этакий!
Мораган не мог произнести ни слова. Он лишь хватал ртом воздух.
— Но, Господи, же, — воскликнула Тува почти в истерике, — Тенгель Добрый! Суль! Помогите! Мой защитник Марко оставил меня, Руне и Халькатла тоже, а Мораган кашляет так ужасно, что его вот-вот вывернет наизнанку.
Он же умирает! Я не хочу, не хочу, на помощь!
У Морагана все плыло перед глазами, так он напрягался, пытаясь дышать. Она призывает Тенгеля Доброго, подумал он, но все казалось таким далеким. Тенгель Добрый? Но он же жил в 16 веке. Господи ты боже мой, девчонка верит в то, что говорит!
Наконец, в легких у него набралось достаточно воздуха, чтобы он смог выговорить:
— Я не умру. Это обычный приступ.
Но он знал, что лжет. С каждым днем ему становилось все хуже.
— Ох, — с облегчением вздохнула она. — О, спасибо, мне казалось, что я тебя вот-вот потеряю.
Она стояла и смотрела на него сверху вниз, и в глазах ее была такая озабоченность, что на душе у Яна Морагана стало теплее. Он лежал на спине, закрыв лицо руками, приходил в себя после приступа. Это был самый тяжелый приступ их тех, что у него были до сих пор.
— Ты не умрешь сейчас, — нежно сказала Тува. — Они сказали.
— Кто это «они»? — с трудом спросил он.
— Тенгель и Суль.
Он раздраженно взглянул на нее, но она казалась вполне серьезной и правдивой. Ян тут же ощутил, как в его душу забирается усталость и безнадежность. И хотя он не хотел этого, но прошептал:
— Я боюсь, Тува.
Она тут же присела к нему на кровать.
— Ясное дело, боишься! Любой бы испугался на твоем месте.
Он почувствовал, как его снова начинает безудержно трясти. Он попытался не поддаваться этой дрожи, но не мог, он был полностью в ее власти.
