Наложницы ненависти

Приободрившиеся Горностаи вышли из Бастиона, но их удар был бесполезен: твари Кадаф уходили, не принимая боя.

— Что они делают? — удивленно спросил Муба.

— Уходят, — хладнокровно ответил Нера. — Они не хотят драться. Они почему-то не хотят драться. — Он помолчал. — Нам не повезло.

На-Хагу не удалось заставить рыцарей сделать портал. Они предпочли смерть. И после того как разорванные чуды рухнули к его ногам, рогатый сосредоточился, прикрыл золотые глаза и быстро прочитал заклинание, открывающее тяжелые грузовые врата.

На-Хаг потратил на их построение почти всю свою энергию, но другого выхода не было: второй подряд ошибки Элигор бы ему не простил.

Первыми ушли Вероника и краснокожий. За ними — мертвые демоны и Тощие Всадники, затем залетели Дурсон и остатки птиц Лэнга, затем сам На-Хаг и, наконец, продолжающие отбиваться от хванов Яна и Анабот.

Силы уходили. Последние капли шли на поддержание угасающей жизни, последние капли продлевали агонию, но и только. Ни на что большее их уже не хватало.

Парадокс. Дурацкая шутка. С нуля возродить гиперборейскую империю, возродить философию Кадаф, оставить в дураках врагов и так бесславно закончить дни. Сделать все, к чему стремился, и медленно умирать в подмосковных лесах.

— Великий, к вам опять этот, рыжий.

Азаг-Тот угрюмо посмотрел в тяжелое, нелюбимое лицо этой наложницы. Тупа, но исполнительна, главное — преданна. И ее лютая ненависть ко всему миру иногда поражала гиперборейца. Так может ненавидеть лишь глубоко несчастная женщина.

Ей казалось, что она ухватила удачу за хвост, а вместо этого — постылая тягомотина совместности с презирающим ее мужчиной. Она взобралась на вершину, но ее душа сгорела далеко у подножия. Это нравилось Азаг-Тоту. Но вот кислое, стремительно стареющее лицо, со следами приближающейся базедовой болезни, действовало раздражающе.

— Пусть войдет, — с трудом прохрипел Великий Господин.

Говорить с каждым днем становилось все труднее и труднее.

— А я уже здесь, дорогой, здравствуй, здравствуй.

 — Коба осторожно пожал полумертвую руку вождя и спокойно развалился в соседнем кресле. — Ты, женщина, иди. Иди, женщина.

Наложница вопросительно посмотрела на Азаг-Тота, но тот лишь шевельнул пальцем. И страшная женщина вышла.

— Вижу, дорогой, что плохо, потому и не спрашиваю.

Рыжий принялся задумчиво набивать трубку. Еще одна ненавистная черта. Как и проклятый кавказский акцент. Когда сил было больше.