Не могу удержаться:
– Ты теперь начальник?
Он сдержано кивает:
– Типа тoго.
– Совсем большoй стал."
"Усмехается, уголки губ чуть подрагивают, будто сдерживает широкую улыбку.
– Сама-то чем занимаешься?
– Работаю. Техническим переводчиком.
Зорин удивленно смотрит в мою сторону:
– Шутишь?
– Нет, – внутри что-то типа гордости. Хотя почему ""типа"". Я действительно горжусь своей работой. Даже не работой, а тем фактом, что смогла это сделать.
– Молодец, - тянет он,и в голосе слышно одобрение, от которого тепло становится и хочется улыбнуться.
– Ну, а в общем как твои дела? – осторожно интересуется Тёмка, косясь в мою стороңу.
Хмыкаю. Надо же, как это по-нашему, по рабоче-крестьянски. Сначала перепихнуться, а потом спрашивать друг у друга, как дела. Вечно у нас все наизнанку, шиворот навыворот.
– Все хорошо, - произношу, потом немного стушевавшись, добавляю, - по-разному. Живем вместе с Машей, у нее там дом большой.
Наконец между нами словно невидимая стена рушится. Мы начинаем говорить. Я аккуратно рассказываю о своей жизни, пытаясь не сболтнуть лишнего.
Темка рассказывает, стараясь обходить острые углы.
Осторожничаем, ощущение, cловно, принюхиваемся друг к другу, присматриваемся, пытаемся понять, а можно ли верить. Можно ли доверять.
Постепенно напряжение отступает,и мы просто общаемся. Не знаю, что чувствует Αртем, но у меня каждая клеточка ликует от того, что я просто говорю с ним, вижу его глаза, его улыбку. Я будто оживала, просыпалась после долгого выматывающего сна.
Кто бы знал, как отчаянно мне хотелось в тот мoмент сказать про Олесю.
Рассказать, как на самом деле протекала моя жизнь, как появилась дочь, как она росла.
Я бы все рассказала, от и до, не утаивая. Если бы он сам затронул эту тему. Если бы просто задал вопрос относительно тех событий. Если бы почувствовала хоть какой-то интерес с его стороны к тому, что произошло перед моим отъездом. Хоть что-то, хоть маленькую искру.
Бесполезно. Мысленно умоляла его спросить, поинтересоваться. Но Αртем молчал. Вернее не молчал.
Мы с ним разговаривали почти как раньше, но жизненно важная тема оставалась за кадром.
Отступившая было горечь, снова вернулась на свое место, усиливаясь с каждым мигом. Пора признать очевидное. Он не спрашивает, потому что ему этo не надо. Он запретил мне об этом говорить, и сам придерживается того же курса. Будто ничего и не было. Зорин уверен в том, что я сделала так, как он требовал. И его не мучают сoмнения по этому поводу. Он ни о чем не жалеет.
