Стены, почерневшие от времени, были испещрены трещинами, а окна, затянутые бычьими пузырями, пропускали лишь скудный свет или были закрыты ставнями. Крыши кое-где проседали, а у некоторых домов и вовсе отсутствовали ворота — видимо, сожженные на дрова.
Крестьяне, завидев меня, спешили скрыться в избах или, наоборот, выходили на улицу, низко кланяясь. Их лица, изможденные и серые от постоянного труда, выражали смесь надежды и страха. Дети, худые, прятались за спины матерей, а старики, сгорбленные и молчаливые, наблюдали за всем из-под нависших бровей.
Поля вокруг деревень были покрыты снежным настом. На земле лежали редкие кучи соломы. Скот почти отсутствовал — лишь пара тощих коров и несколько кур копошились у заборов. Жизнь здесь была цикличной, как смена времен года. Весной — посев, летом — работа в поле, осенью — сбор урожая, зимой — борьба за выживание.
Все просто и жестоко. Люди здесь знали, что их судьба зависит не только от труда, но и от природы. Будут ли заморозки или засуха!
Мысли о том, как им помочь, не покидали меня, вот только чем? Единственное, что я сейчас могу, не допустить смуты.
После мы поехали в Старицкие пещеры, вход в которые расположился близ деревни Столпино.
— Вот, стало быть, здесь белый камень добывают, — указал на вход в пещеру, расположенный в овраге, Иван Степурин.
Возле же оврага стояли разные сараи, возле которых уже лежали кучи выточенного камня, покрытые снегом.
Деревенские во главе со старостой столпились неподалеку и с интересом нас посматривали.
Глянув на старосту, я махнул ему рукой, и он тут же подскочил к нам с поклоном.
— Покажешь своему князю пещеры? — произнес я, посматривая на крепко сбитого мужика в кафтане из некрашеной ткани.
— Покажу, чего не показать-то, — хмыкнул он. — Было бы на что смотреть.
Пещеры Старицы встретили меня гулким эхом шагов. Рабочие, похожие на призраков в свете факелов, долбили мрамор. Белый камень для Москвы, вспомнилось мне.
И тут неожиданно затряслась земля, да так, что я на ногах не удержался, упав на задницу.
Сверху посыпалась пыль и камни, а вокруг раздались крики страха.
— Господь гневается, — расслышал я среди криков, и тут по ушам ударили скрежещущие звуки.
А после все стихло, как и не бывало, полчаса понадобилось, чтобы все успокоились.
— Княже, пойдем обратно¸ — схватив за плечо, потянул меня на выход дядюшка.
— Да погодь ты, сам могу идти, — начал отпихивать я его.
— О, проход открылся, — донесся до меня возглас одного из рабочих.
