Помещение оглашалось звуками работы, Тарай вместе с сыном с ловкостью управлялись с огнем, плавя массу, которая в скором времени превратится в стекло.
— Вот это работа, — произнес я с гордостью, оглядывая князей, которые молча и с интересом наблюдали за процессом. — Мастерство, которое стоит внимания. Нигде больше на всей земле православной такого не делают, только у меня.
— И что здесь делают? — протянул Иван Никитич Одоевский.
— Стекло, — и я, шагнув к одному из ведер, в котором хранились уже сделанные бусы, взял пригоршню и протянул князьям, которые тут же начали их с интересом рассматривать и нюхать.
— Не стоит, — остановил я Хованского, когда он потянул бусину в рот, то ли попробовать, то ли лизнуть. — Она раскрошиться может, и ты поранишься, а ежели во рту раскрошится и в живот попадет, то и кровью можно на смерть изойти.
Хованский тут же замер и с подозрением глянул на бусину.
— Если нигде у нас больше не делают, то это тайна. Отчего же ты нам показал эти секреты? — покосился на меня Одоевский.
— Доверяю я вам, Иван Никитич, Иван Андреевич, оттого и показал. Да дело хочу совместное и выгодное предложить, — по-доброму произнес я.
В мыслях же мелькнуло, что все равно не поймут, как и что делать, поэтому я и не боялся им показать.
Хованский, стоявший рядом, нахмурился, а затем повернулся ко мне с усталым видом.
— Ты хочешь предложить нам заняться этим и явно не делать стекло! Торговать им? Мы же князья, а не лавочники какие, — сказал он, недовольный и едва скрывающий свою неприязнь к подобной идее.
— Согласен с Иваном Андреевичем, — хмурясь, кивнул Одоевский. — Мы не купчишки какие-то.
Я же со скепсисом на них посмотрел и тяжко вздохнул.
— Не желал я вам обиду нанести, и нет в моем предложении оскорбления. У вас есть вотчины, земли свои, с которых холопы каждый год урожай собирают, что-то вы в житницах своих оставляете, а что-то и купцам сбываете? — начал я.
— Ну, — все так же хмурясь, протянул Одоевский, Хованский же промолчал.
— Вот и здесь почти то же самое, — выдал я.
— Так то другое, — отмахнулся Хованский. Земли наши — вотчины, от предков полученные или за службу. Урожай наш собственный, мы его и продаем, как и пращуры наши, за то и службу царю нашему несем! Да и позор, наверно, это будет, — уже не так уверенно закончил Иван Андреевич.
— Ну почему же? Знаете же, отчего Василия Шуйского шубником кличут, и нет в том позора. Зато я слышал, что и голод почти все его люди пережили, оттого что закрома были полны хлеба.
