– Насчет договора, – вдруг начинает он еще более тяжелый разговор, и я вовсе замираю.
Сглатываю вязкую слюну, прижимаю сына крепче к себе. Только не теперь…Когда я только взяла своего ребенка на руки, неужели его отнимут у меня?"
"– Впрочем… – добавляет после паузы, когда у меня практически немеют руки, – об этом не сейчас.
Говорит и разворачивается. Уходит, тихо прикрывая за собой дверь. И в этот момент сын отпускает мой сосок и смотрит на меня слегка подслеповато. Но мне кажется почему-то, что с безграничной любовью.
И пусть это лишь фантазии моего любящего сердца, но это то, что подбадривает меня.
* * *Шамиль
Смотрю на младенца через стекло. Маленького, беспомощного, под многочисленными трубками, которые, казалось, обвивают его тело со всех сторон.
– Шамиль Саидович, – продолжает говорить врач, – пока все в пределах нормы, но сами понимаете, девочка родилась недоношенной и не с лучшими показателями, и всегда есть риск определенных осложнений…
Как только я смотрю ему в глаза, мужчина замолкает и нервно поправляет воротник.
Боится. Правильно делает.
– Если она не выживет или станет инвалидом, – выдерживаю паузу, давая прочувствовать ему весь ужас ситуации, – вы последуете за ней.
Для него все закончится очень быстро. И он видит приговор в моих глазах. Отводит взгляд. Трусливый, опасливый, чует чужую мощную силу.
– У нас лучшие врачи, – громко сглатывает, на шее дергается от напряжения кадык, – отличное оборудование…
– Направлю к Вам своего помощника, – складываю руки на груди и отворачиваюсь, снова смотрю на ребенка, – говорите ему все, что нужно – любые лекарства, приборы.
В финансах ограничений нет.
Ставлю твердую точку в нашем разговоре и кладу ладонь на стекло. На фоне моей лапищи детское тельце вдалеке и вовсе кажется совсем крошечным.
Глава 15
Звонок отца застает меня врасплох. Хмурюсь и напрягаюсь, прежде чем поднять трубку.
– Поздравляю, сын! – довольным голосом приветствует Саид-старший.
– Благодарю, – сухо отвечаю, не до него сейчас.
– Мы с матерью не нарадуемся, наследник – это отлично, Шамиль, – чувствуется, что он доволен, – и пусть мать его не из наших, но мы-то уж его воспитаем в наших традициях.
Пренебрежение в голосе мужчины раздражает. Выводит из себя. Но я пока молчу. Слушаю. Жду.
– Фархату я пока говорить не стал, – идет на спад его довольство, он вздыхает, – все же это его расстроит.
Еле сдерживаю гнев и ехидство. Конечно, расстроит. Стискиваю изо всех сил кулаки, злой на всю эту ситуацию в целом.
