Лесану за это ждала смерть. А его самого Донатос наверняка заставил бы потом упокаивать дуру-девку, чтобы тоже свое получил.
Но не это пугало Тамира. Упокоить Лесану он бы смог. Вот только… его вины в случившемся было ничуть не меньше. Ведь и сам хорош. Дал крови выродку Ходящей.
Оттого и промолчал потом. Не возмездия испугался. Стыдно было признаться. Мучительно стыдно. И стыд этот был сильнее страха. С той поры ненавидел себя парень и Лесану вместе с собой, за то, что проявил слабость, которой она воспользовалась.
Потому из-за досады он и думал иногда, что лучше было бы Клесховой ученице сгинуть навек.
Но она не сгинула. Вон что Радд говорит. Хотя и на брехню похоже.
— Как вой может и целителем быть? — недоверчиво спросил Тамир. — Поди, всего и умеет, что царапину зашептать да юшку из разбитого носа остановить.
— Ну, ежели рана сквозная — это царапина, то да, — усмехнулся обережник.
— Да и Встрешник с ней, — отмахнулся колдун, думая о своей ""сквозной ране"", в которую опять потянуло холодом.
Дальше говорить о девке не хотелось. Она свой выбор сделала, он свой. Только глаз да глаз за ней отныне, а то, кто знает… Оглянуться не успеешь — ворота Цитадели Ходящим откроет. Коль один раз предала, веры больше нет."
"— Ты когда вертаться-то будешь? — Радд вопросительно глянул на неразговорчивого собеседника. Видно было — надеялся парень, что Тамир еще на седмицу-другую задержится, поможет ему. Но тот мигом развеял глупые чаяния:
— Утром тронусь. По дороге жальники проверить надо.
Вон сорока из Пружениц прилетела, колдуна просят…
— Нет больше Пружениц, — Радд потер переносицу, — сожрали. Я туда ехал обережный круг обновить. А приехал — мертвецов упокаивать.
С этими словами он встал и, прихватив смену одежды, ушел в баню.
Вечером же молодой колдун до самой ночи рассказывал обережникам байки про Донатоса и блаженную дурочку, что взяла опеку над самым злющим креффом Цитадели, про Ихтора с его кошкой, про Нурлису…
А на заре Тамир уехал. Отчего-то на душе было легко, словно разговор с соучеником влил в нее новые силы.
Да только эти самые силы за несколько дней странствия ушли безвозвратно. Вымотался обережник. Сколько деревень проехал, сколько буевищ проверил — не счесть. И везде смерть и горе. Понимать он стал наставника, отчего тот сделался равнодушным к людским страданиям. Но сам молодой колдун пока еще не оброс ледяной коркой. Нет-нет, да кололо сердце, когда видел, как убивалась по покойнику родня.
