— Прибил хоть или утекла?
— Дам я ей утечь. Прибил, конечно. Ты попить принесешь или нет?
Пока целитель ходил за ковшиком с водой, Фебр оглянулся и увидел наконец Клёну — бледную, с дорожками слез на щеках.
— О, птаха, а ты чего тут сидишь, пугаешься?
Девушка потупилась.
— Иди сюда… — он поманил ее.
Она подошла.
— Суму переметную принести сможешь?
— Да.
— Тащи, — и он жадно припал к ковшику с колодезной водой, который подал Орд.
Переметные сумы оказались не такими уж и тяжелыми, Клёна принесла их в избу, стараясь не смотреть в сторону мужчин.
Целитель деловито сшивал одну из кровавых борозд. Фебр терпел, кусая губы.
Возвращение Клёны немного отвлекло воя и он, глухим от боли голосом, сказал:
— Подай-ка…
Она подвинула ему суму. Мужчина, стараясь лишний раз не шевелиться и не мешать лекарю, нащупал поклажу рукой, ослабил горловину и пошарил внутри.
— Держи, — на протянутой ладони лежала красивая синяя лента, — а то как мы тебя бате отдадим, без ленты-то в косе? — Он подмигнул.
Девушка залилась краской и взяла подарок.
— Спасибо…
— Не за что. Орд, больно! Ты там чего, узоры, что ли, вышиваешь?
— Лежи и помалкивай, — огрызнулся лекарь. — Седмицу теперь, не меньше, выхаживаться будешь, окаянный.
Фебр улыбнулся и закрыл глаза.
А Клёна сидела, прижимая к груди синюю ленту, и вдруг с ужасом подумала о том, о чем никогда не думала прежде — что отчим ее вот так же, должно быть, бывал подран оборотнем. И так же лечили его, где-нибудь в сторожевой тройке, ругая и честя. И глаза так же мутнели от муки, как у Фебра, и губы белели.
И, наверное, хотелось пить. И рвало от боли. И до раны было не докоснуться, а потом она, заживая, зудела под повязками.
Отчего же падчерица раньше никогда о том не думала? Отчего всегда считала отчима живучим, как осот? И мать родную не понимала — почему каждый раз каменеет от тоски, провожая его? Что ему сделается, клятому? А вот узнала жизнь обережников такой, какой не чаяла — и сердце зашлось.
Ведь примечала на теле отчима следы старых шрамов.
И не пугали они ее вовсе. Ну, есть и есть. Мало ему. А теперь поняла вдруг, что за каждым рубцом — не только боль, но и чья-то жизнь и смерть.
Может так же, как Фебр, Клесх выхаживал больную осиротевшую девку, привозил ей ленты, чтобы не ревела целыми днями, называл ""птахой"" в попытке отдать хотя бы часть душевного тепла… Почему же Клёна видела в нем только камень и холод? Не обижал ведь сроду! Слова дурного не говорил, не то что руку поднять. И мать любил.
