Это грохочет сердце. А Цитадель стоит твердо. Что ей сделается? Ничего. Как и ему.
От душевной боли умирают лишь женщины. Усыхают с тоски, истончаются, тают. Исходят слезами и причитаниями.
Мужчины же делаются злыми и молчаливыми. Им не остается ничего иного, кроме как безмолвно кричать и крошить зубы.
Сердце билось оглушительно и гулко, а рассудок никак не мог смириться с мыслью, что…
Какая злая насмешка — спастись из гибнущей деревни, а потом умереть на руках обережников в Цитадели!
И вдруг с опозданием пришло понимание: Вестимцы.
Эльха. Клёна.
Дети.
Его дети.
Клесх, не зная как выплеснуть боль, ударил кулаком по скамье, на которой сидел. Раз. Другой. Третий."
"Грудь разрывало от удушья, дыхание застревало в горле. Он не умел горевать. И теперь мучился от невозможности совладать с несчастьем. Еще оборот назад у него была семья: жена, сын, падчерица и не рожденный еще ребенок. Дочь. Как получилось, что он потерял их всех разом, в один миг, и даже не почувствовал этого?
Дарине снилась сорока.
Всегда. А он? Как мог — есть, спать, дышать, и не догадываться, что тех, кто составляет всю его жизнь, больше нет? А теперь узнал, и в душе поселилась пустота. И эту пустоту уже не заполнить. Никогда. Потому что она слишком велика, и все попытки избавиться от нее как в омут канут — без следа.
Он остался один. Это было не страшно. Он большую часть своей жизни провел в одиночестве. Страшным оказалось другое — осознание необъятности потери. У него было все.
И вдруг ничего не осталось. Это не изменить. Даже его неистовый Дар был бессилен.
Нужно просто перетерпеть. Ведь когда-то же эта боль утихнет! Если время лечит любые раны, значит, и эта зарубцуется. Должна.
Только вот мешала глухая ненависть. Ненависть к тем, кто лишил самого дорогого. Именно она не давала захлебнуться от тоски. Заставляла калиться на углях гнева.
Довольно.
Он рывком поднялся. Окинул взглядом осиротевшую комнату и вдруг увидел полушалок, свешивавшийся с лавки.
Пол под ногами снова покачнулся. Клесх сцепил зубы.
Довольно.
Глава шел в покой Нэда, кивал выучам, попадавшимся на пути, и думал. Может ли жить человек, если внутри все умерло? Словно выгорело.
И будет ли от этого человека толк?
Если за пол-оборота душу выжгло — прорастет ли в ней что-то, кроме злобы?
89
Лучинки горели, чадя и потрескивая, роняя в глиняные плошки с водой шипящие угольки. Белян стоял перед крепким столом и пытался унять дрожь.
