Вот-вот начнет смеркаться. Надо устроиться на ночлег.
Мокрый до нитки Белян вытер со лба дождевые капли и поплелся следом. Натянутая между его поясом и седлом Охотницы веревка, не давала пленнику отстать. Он так и тащился, будто пес на привязи — сырой, несчастный, понурый. Горбился от тоски и страха. Ждал привала, потому как смертельно устал, и в то же время боялся становиться на постой с обережниками. Знал: начнут мучать. Однако теперь изнеможение его достигло такой глубины, что юноше было все равно — станут его пытать или просто позволят упасть на землю и заснуть прямо в жидкой грязи…
Тамир покачивался в седле.
Голова гудела, тело казалось вялым и непослушным, словно после долгого и тяжелого сна. Упокоить мага, после упокоения целой веси — задача поистине для двужильного колдуна.
Хотелось поесть горячего и завалиться спать. Ну их всех к Встрешнику.
Да еще этот малахольный кровосос еле плелся… Наузник едва перебарывал в душе желание подогнать Ходящего хлыстом, чтобы резвее бежал.
Какая-никакая, а отрада для сердца.
Поэтому, когда остановились на ночлег, Тамир был рад ничуть не меньше Беляна. Устал он. Лесана отвязала от седла полумертвого кровососа, стреножила Зюлю и занялась обережным кругом. Ее спутник отправился в чащу: собрать дров и лапника.
Девушка возилась с нехитрой похлебкой, колдун рубил шалаш, никто не говорил ни слова. Пленник сидел, скорчившись у корней старой сосны, и затравленно следил за трудами людей. Ему было страшно.
Вскоре от костра потянуло кашей, заправленной салом и чесноком.
Сытный запах, от которого вмиг напомнило о себе пустое брюхо. Кишки заворочались, забурчали, проклятые, чуть не на всю чащобу… юноша едва сдержался, чтобы не расплакаться от голода, одиночества и беспомощности. Охотники были, как мертвые: взгляды колючие, лица застывшие. И каждый в своем деле. Молчаливые, хуже покойников. Даже зверь дикий на человека больше похож, чем эти двое.
Когда Лесана поманила пленника к себе. Он поднялся и побрел обреченно, волоча тяжелые от долгого перехода ноги.
Подошел, остановился в шаге, уперев взгляд в землю. Чего с ним теперь сделают? Вон, как Охотница кидалась, когда нашли они растерзанного воя, думал — на ремни порежет. Теперь, видать, выместится.
Но она снова его удивила.
— Садись. Я гляжу, ты и огня не боишься?
Она говорила ровно. И гнева в голосе он не услышал."
"— Не боюсь, — кивнул Белян и с готовностью затараторил: — Осененные огня не боятся.
