И свет дневной нас не слепит…
Колдун, сидящий с другой стороны костра, зло усмехнулся. Видать, его забавляла болтливость и угодливость пленника. Ну и пусть. Лучше он сам все скажет, чем железом тянуть станут. Все равно ведь выведают…
— Ну, так садись, раз не боишься, — кивнула девушка. — Или не замерз?
Белян замерз. Сильно замерз. Говоря по чести — зуб на зуб не попадал. Хотя это не от холода было. От страха. Но он боялся о том сказать. Вдруг увидят, как ему худо и прогонят от огня, чтобы поиздеваться? Поэтому он сел не слишком близко к костру.
И руки к пламени тянуть не стал — сдержался. Лучше не показывать, как они трясутся. Засмеют ведь.
Охотники ели, по очереди черпая из котелка вкусно пахнущую кашу. Молча.
Пленник сжался, вбирая тепло костра, которое туда, где он сидел, не больно-то долетало. Да еще ветер этот… И дождь. Мелкий, но все сыплется и сыплется.
Лесана жевала гороховую кашу и мрачно размышляла о том, что до Вестимцев ей теперь, по всему судя, не скоро добраться, а уж до родного печища тем паче.
Нестись им теперь через чащу, как волколакам голодным, таща ценного пленника, и, дай Хранители, чтобы не приключилось в пути ничего, чтобы не сбежал проклятый, или не вышли на троих путников те, кто одолели Милада. Подумать тошно…
Да еще Тамир тут… Всю душу своим молчанием вымотал. Лесана-то, дурища, решила, будто после случившегося в деревне, после того, как упокоили и похоронили Милада, колдун к ней переменится. Хоть чуть смягчится. Куда там! Все где было, там и осталось.
Прошлый Тамир, может и не стерпел бы этой гнетущей тишины между ними, а этот, что даже разворотом плеч походил на Донатоса, выдерживал. И не морщился.
— Охотница… — негромко позвал Белян: — Мне б в кусты…
Девушка раздраженно выдохнула, но делать нечего — поднялась.
— Идем.
Стыдясь самого себя, он поплелся следом.
Мудреные наузы не давали сбежать. Да он бы и не пытался. От этих разве убежишь… Быстро справив нужду, парень заторопился обратно в очерченный обережный круг.
— На, ешь, — Лесана подвинула пленнику котелок с остатками ужина, протянула свою ложку и дала краюху черствого хлеба.
Парень вытер руки о рубаху, поглядел с сомнением на ладони и сказал едва слышно:
— Мне б хоть умыться…
— Жри, пока дают, — дожевывая корку, посоветовал со своего места колдун. — Все одно — дерьмо от дерьма не пачкается.
— Я ж не свинья какая, — тихо-тихо отозвался пленник.
— Не свинья… — наузник потянулся.
