Берем выходной по случаю этого события и долго бродим по красивым узеньким улочкам, любуемся резными домами. Удивительно, я живу здесь уже пять месяцев, а до сих пор ничего не знаю ни об истории города, ни о перспективах развития. А Савва и в этом вопросе специалист. Впрочем, история, это еще ладно! Но когда мы заходим в музей, и он со знанием дела начинает рассказывать о представленных там картинах и художниках, мне не удается скрыть своего восхищения.
– Почему ты так на меня смотришь?
– Ты удивительный, Савва.
– Да?
– Угу.
Я могу не любить его, но не могу им не восхищаться. Касаюсь его щеки, становлюсь на цыпочки и невинно целую. Так я бы могла поцеловать отца, если бы он у меня был. Но даже в ответ на этот невинный поцелуй глаза Комиссарова загораются.
– Ты рассказываешь мне столько всего интересного, но никогда не рассказываешь о себе, – бормочу я, чтобы скрыть охватившее меня смятение.
– Об этом ты не спрашивала.
– Правда? Очень странно… – беру его за руку. Как-то раз я пробовала переплести наши пальцы, но надолго меня не хватило, слишком неудобно, уж очень разные у нас анатомические пропорции, но вот так, когда моя ладошка утопает в его руке, мне вполне комфортно.
– На самом деле мне столько всего хочется узнать.
– Прокатимся на кораблике?
– Давай, – решив, что таким образом Савва пытается спрыгнуть с темы, я разочарованно поджимаю губы.
– Касса – там. Так что ты хотела узнать?
– Все. Как ты попал в детский дом, кем были твои родители. Что случилось с твоим настоящим братом.
И как так вышло, что Влад стал для тебя тем, кем стал.
– Мне уже ревновать?
– Нет. Зачем? Это бессмысленно. Я же тебе пообещала, он – в прошлом. Просто… ты же должен понимать, как это странно. Подобрать меня и…
– Не говори так! – вся теплота уходит из его глаз, и на какой-то миг они становятся колючими и совсем чужими.
– Я пытаюсь тебя понять. Ты же мой муж, Савва!
Он кивает. Покупает билеты на ближайший кораблик, отводит меня в тень, чтобы мне не напекло в голову, и после довольно долгой борьбы с собой нехотя начинает рассказ:"
"– Я попал в интернат, когда мне было восемь.
А моему брату, Лешке, четыре. Тот возраст, когда еще есть шанс, что тебя возьмут в семью. Его взяли какие-то уроды ради пособия. Потом вернули. Потом опять взяли. Уже другие. И вернули опять. Он был сложным ребенком, Лешка. И никто не хотел с ним возиться. Так и жили. Я пытался его защитить, но ни черта у меня не вышло. За время, проведенное порознь, он от меня отвык.
