Насвистывая в темноте

Мы вынуждены сдавать дом людям, которые могут платить. Ты ведь понимаешь?

Нелл и Тру угрохотали вверх по лестнице, чтобы заняться сборами; они не питали к миссис Голдман такой симпатии, как я. Во-первых, из-за того, что она не разрешила держать Грубияна, а во-вторых, считали ее занудой, потому что вечно просит вести себя потише. Но они ведь не знали, что в концлагере уши у миссис Голдман стали очень чувствительные, что от любых громких звуков у нее начинала болеть голова и болела по нескольку дней.

— Да, понимаю, — сказала я.

 — Пожалуйста, не беспокойтесь. Теперь все у нас будет хорошо.

Миссис Голдман открыла дверь и протянула мне блюдо вязких сахарных печенюшек и белый бумажный сверток.

— Там внутри книга. Я знаю, ты любишь читать.

Я собралась уйти, но вовремя вспомнила про хорошие манеры.

— Спасибо. И если мистер Голдман хочет, чтобы я помогала ему собирать гусениц с помидорной рассады, я всегда готова. — Я посмотрела в ее карие глаза, повидавшие столько всего плохого. — Как думаете, Дотти Кенфилд теперь призрак?

Миссис Голдман была единственным человеком, не считая Тру, кто слышал звуки, доносившиеся из окна Дотти.

Я должна была выяснить правду, прежде чем мы уедем. Если это и впрямь плакал призрак Дотти, нельзя ее бросать здесь одну-одинешеньку.

— Но кто тогда плачет в комнате Дотти, если не призрак?

Миссис Голдман оглянулась на соседский дом.

— Думаю, ты слышала, как плачет Одри Кенфилд. Мама Дотти.

Миссис Голдман глядела на меня так, словно что-то взвешивала в уме и наконец решилась, но тут же снова передумала.

В итоге она сказала:

— Мистер Кенфилд выгнал дочь, когда она забеременела, не выйдя замуж. Дотти запрещено возвращаться домой, и… вот почему мама Дотти иногда плачет. Она тоскует по потерянной дочери и по дочери своей потерянной дочери.

Я, наверное, целую минуту пристально смотрела в глаза миссис Голдман. А потом вниз, на цифры на ее руке.

— Я буду приходить в гости очень часто. Даю честное слово.

Я знала, что она говорит правду про Дотти, потому что миссис Голдман ни за что бы мне не соврала.

В концлагере миссис Голдман сама потеряла дочь, Гретхен, так что она знает, как плачут мамы, потерявшие ребенка.

— Марта, мухи же летят! — донесся голос мистера Голдмана.

— Эта книга… одна из моих любимых. — Миссис Голдман положила ладони мне на плечи и притянула к себе, чтобы хорошенько обнять, чего никогда не делала, даже после того, как я вырвала больше двадцати пяти сорняков в ее саду.