Насвистывая в темноте

Я знала, что моя жизнь будет продолжаться, и что я выйду замуж, и заведу детей, и, может, когда-нибудь моим мужем станет фермер. А вот Венди… Ну уж по крайней мере у нее навсегда сохранится эта красивая корона в блестках.

Все мы нашли себе партнера, когда Джонни Фацио запел последнюю песню вечера, называвшуюся «Вся эта Amore», что, как сказала мне Нана Фацио, по-итальянски означет «любовь», и это совершенно точно был правильный выбор: любовный танец пошел на ура.

Даже у нас с Генри Питерсоном, который в первый раз чмокнул меня в губы, когда мы прекратили танцевать вальс на четыре шага. Его губы отдавали черной лакрицей, которая в жизни мне не нравилась, но все остальное очень даже ничего.

Видя всех нас такими, я подумала, как бы обрадовался такой вечеринке мой буйный папа. Так жалко, что его нет. Если бы он все-таки был здесь, я точно знаю, он показал бы мне два больших пальца. И когда бы я попыталась извиниться за то, что наговорила в утро аварии… он просто прижал бы меня к себе загорелыми волосатыми ручищами и сказал бы, что знает, я не имела этого в виду, когда сказала, что ненавижу его, и что совершенно точно я не имела в виду, будто и впрямь хочу себе другого папу.

И как он гордится мною, потому что я все сделала именно так, как он и просил. Сдержала обещание. Ухаживала за огородом.

А после вечеринки дети с Влит-стрит стали кричать друг дружке: пока, увидимся завтра в школе.

Я шла домой одна, запрокинув голову к небу и думая о том, что любовь по-настоящему никогда не умирает. Она всегда где-то там, рисует мерцающую дорожку к какому-то другому месту, куда можно уйти и отдохнуть, если потребуется забыть, что иногда происходит такое, чего ты совсем не ждешь. И иногда это нежданное может навсегда изменить жизнь. Но одно папа так и не успел мне сказать, и я сама поняла это той ночью. Если даже случается ужасное, ты всегда несешь ответственность за себя и за тех, кого любишь, а потому надо идти по жизни дальше со всем на-стыр-ством, какое только в тебе есть.

И вот, со светлячками, и запахом шоколадного печенья, и собакой Мориарти, лаявшей за две улицы отсюда, я присела на крыльцо дома О’Хара, посмотрела в небо и сказала самым уверенным своим голосом: