Раза с третьего попав в отверстие, наконец пристегиваюсь и отворачиваюсь к окну, как раз в тот момент, когда в машину садится Марк, в очередной раз шарахнув дверью так, что у меня возникает противный звон в ушах.
Марк нервно дергает свой ремень безопасности, пристегивается и заводит двигатель, резко трогаясь с места. Молча, обеими руками сжимая руль, Марк выезжает с парковки, лихо вклиниваясь в непрекращающийся поток машин.
— Марк, — я делаю попытку начать разговор.
— Дома поговорим, — отрезает жестко.
Перечить я не решаюсь. В машине тотчас же воцаряется тишина. Давящая. Угнетающая. Марк больше ничего не говорит, только пристально смотрит вперед на дорогу, руками до скрипа стискивая руль и надрывно дыша. А я…я не знаю, куда себя деть, и просто глупо пялюсь на парня, рассматриваю напряженные до предела черты его лица.
На скулах привычно играют желваки, крылья носа вздымаются при каждом шумном вдохе. Марк хмурится время от времени, на лбу выступают неглубокие морщинки, брови сводятся к переносице.
Кажется, еще немного, и кипящий от злости Марк просто взорвется от распирающей его ярости.
На какое-то время я даже забываю о Нине, о тетке и ее подонке муже, сейчас меня волнует нестабильное состояние Марка и его дальнейшее поведение. Я нервно комкаю края своего пальто, с силой сжимаю кулаки и кусаю до крови обветренные губы.
Отворачиваюсь к окну, понимая, что от Марка сейчас ничего ждать не стоит. Вперяюсь взглядом в сереющее небо, постепенно затягивающееся густыми свинцовыми тучами.
Завывающий где-то вдали, промозглый зимний ветер раскачивает кроны изредка встречающихся по пути деревьев, срывая с них редкие, давно пожелтевшие листья.
Я никогда не любила это время года, никогда не любила серость, холод, проникающий под слои одежды ледяной ветер и проливные дожди. Все это навевало тоску. Жгучую. Беспросветную. Особенно невыносимо стало после смерти родителей, мир в один лишь миг растерял все свои краски, словно переключатель щелкнул. Все стало каким-то серым, пустым, однообразным.
Боль потери тоже со временем притупилась, раны затянулись, оставив после себя уродливые рубцы. Осталась одна лишь щемящая тоска, и воспоминания о ярких, насыщенных радостью и звонким смехом днях, о времени, когда были живы родители, когда казалось, что впереди целая, играющая разноцветными красками жизнь.
— Еся, Есь ты меня слышишь? — в мое, погруженное в прошлое сознание, внезапно врывается обеспокоенный голос Марк.
