В ответ за забором брякнула цепь и затявкал барбос. Заметался на привязи, задыхаясь от злобы, словно цербер. Цепь гремит, и кажется, что сейчас порвется. Смелый песик, когда оппонент за перегородкой находится.
Но лишь только дверь распахнулась, и я шагнул внутрь, пес тут же нырнул в будку и продолжал меня обгавкивать уже из укрытия.
Встретила меня седая, но вполне еще живенькая бабулька в пуховом козьем платке (для деревни — шик), но в залатанной телогрейке.
Я показал курсантское удостоверение, которое, если не вчитываться в должность, ничуть не отличалось от другой ментовской ксивы:
— Здравствуйте, мне нужна Пермякова Антонина Петровна.
— Ой, — всплеснула хозяйка руками, — неужто из-за Сидоркиных милиция приехала? Вот сволочи! Из-за двух куриц заявление написали?
— Каких куриц? — не понял я.
— Что Шарик мой задушил. Сорвался с цепи, шельмец, и шнырь к соседям. А у них куры по огороду разгуливали. Сами виноваты, в курятнике должны птицы сидеть, а не лапы на снегу морозить. Зачем зимой выпускать животину? Вот Шарик их и потрепал, а они сразу заявление на меня накатали!
— Успокойтесь, гражданочка, никто заявление на вас не писал, я по поводу вашей дочери поговорить пришел.
— Ой, — бабулька осеклась. — Сколько лет прошло, неужто нашли что-то?
— Как раз этим сейчас мы и занимаемся, у меня несколько вопросов. Можно пройти?
— Да конечно, конечно, входите, только бардак у меня, не обращайте внимания, я по субботам убираюсь.
— Не беспокойтесь, и не в таких местах бывал.
— Молоденький такой, а уже бывал, — бабуля зажала себе рукой рот.
— Ой, простите, товарищ милиционер, что талдычу лишнего. Неужто таких молодых следователями берут?
— Так мы пройдем в дом? — настоял я.
— Да, да, — хозяйка засеменила к крыльцу, а я пошел следом, попутно осматриваясь.
Обычный деревенский двор. Дровенник, неказистая банька, пара сараюшек непонятного назначения. Все как и везде, разве что забор покосился, и хлама из металлолома поменьше — сразу видно отсутствие мужских рук на подворье.
Вошли в дом. Под ногами скрипел песок. Наверное, уборка здесь не каждую субботу. В нос ударил запах застарелого тряпья и кошатины.
Я поморщился, но тут же взял себя в руки.
— Да вы не разувайтесь, у меня все равно не прибрано. Садитесь на табуретку. Вот…
Разуваться я и не думал. Тут впору даже бахилы надевать, чтобы сапоги свои не испачкать.
— Скажите, Антонина Петровна, перед тем, как пропала ваша дочь, вы ничего странного не заметили? В ее поведении.
