Никита Егорович распахнул калитку, взошел на скрипучее крыльцо, попутно чуть не провалившись в дырку от прогнившей доски, и настойчиво забарабанил кулаком в дверь с иссохшимися чешуйками синей краски.
— Кого там еще черти принесли? — раздался за дверью недовольный, булькающий хрипотцой голос.
— Как его фамилия? — спросил Горохов, обернувшись к участковому.
— Балаганов, — ответил тот. — Михаил Балаганов, а отчество не помню.
— Не графских кровей, обойдемся без отчеств, — Горохов снова повернулся к двери и прокричал: — Товарищ Балаганов.
Откройте! Совместный рейд милиции и охотинспекции. Проверка оружия.
— Нет у меня никакого оружия, — раздался через дверь приглушенный голос.
Тогда я подтолкнул участкового, что скромненько терся за пределами крыльца, вперед:
— Семен Афанасьевич, что же вы молчите, когда ваш подопечный нагло врет органам. Хоть голос подайте.
Лебедкин нехотя подошел вплотную к двери и громко сказал:
— Михаил, открывай. Это участковый.
— А, товарищ старший лейтенант! — голос за дверью явно повеселел.
— Что же вы сразу не сказали, что свои? Сейчас!
— С каких это пор вы стали ему свои? — я с подозрением уставился на Лебедкина.
— Ну, тут я как папка для всех, — пожал плечами Семен. — сельский участковый как поп, повитуха и судья в одном лице. Вопросы разные решает. От мордобоя до семейных скандалов, от хулиганств до краж банок и куриц да дележки скота. Власти далеко, а я всегда рядом. Вот и выходит иногда, что свой.
Я сделал вид, что поверил.
Тем временем лязгнул металл и дверь распахнулась, на косяке болтался только что откинутый крючок.
В проеме вырос человек в рваных полинявших трико и в засаленной тельняшке. Мутные глаза, белесая щетина и неряшливые слипшиеся светлые волосы делали его похожим на пресловутого Сергея Юрьевича Белякова из Таганрога. Едва он увидел всю нашу компанию, улыбка вмиг сползла с его лица.
Горохов деловито отодвинул хозяина в сторону плечом и протиснулся в хибару с единственной комнатой.
В отличие от Белякова, у Балаганова телевизора не оказалось. И разговаривать ему долгими зимними вечерами приходилось самому с собой, очевидно.
В нос ударил запах застарелого табачного дыма, перегара и жареной картошки, что шкворчала в почерневшей чугунной сковороде на на печке. Старая закопченная печурка полыхала жаром, поленья щелкали внутри нее, как канонада. Отчего казалось, что потрескавшаяся на ее боках штукатурка вот-вот совсем осыплется.
