Нехитрое убранство дома состояло из старого комода, деревянного кухонного стола с промасленной и изрезанной столешницей, пары стульев и кровати, сколоченной из неструганных досок.
Горохов, оглядевшись, брезгливо поморщился.
— Афанасич, — хозяин прокашлялся в кулак и сглотнул. — Это кто с тобой?
— Мы из охотинспекции, — деловито ответил Горохов.
— Ага, как же, — недоуменно замотал головой алкаш. — И совсем вы на них не похожи. Что я, инспекторов не знаю, что ли? Лица у вас слишком бритые и гладкие. И пальтишки на вас не для лесных похождений.
Афанасич, ты кого привел?
Михаил снова вопросительно уставился на участкового, но тот молчал. Вот паразит. Мог бы и предупредить еще в машине, что Мишаня нас раскусит — ведь мы же при нем говорили. Мы ж не знали, что в вопросе внешности охотинспекторов он подкован. Наверняка сам не раз с ними обмывал нелегальную добычу. Раз они тут все между собой вась-вась.
— Мы из милиции, — перестал валять ваньку Горохов. — Оружие показывай. Где ствол? А-а… Вот он.
Следователь увидел стоящий в углу старенький “ИЖ” с цевьем, перемотанным заскорузлой высохшей изолентой.
— Если вы по части изымать оружие, товарищи, — засуетился Балаганов, — то слезно прошу не забирать его. Это ж мой кормилец. Да у нас полдеревни со стволами неоформленными. Давайте лучше я вам скажу, где точно добрые ружья можно изъять. Зачем вам мой хлам? А?
— Мне твое ружье без надобности, — отрезал Горохов, вертя в руках “ИЖ”. — Может, и оставим его тебе, если вспомнишь кое-что.
— Все расскажу, — Балаганов даже перекрестился и и заискивающе посмотрел на следователя.
— Вспомни, Миша. Полтора года назад, а именно в ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа, ребятишек убили. Кто в это время по тайге с такими ружьями шастал?
— Как же убили? Ничего их не убили! — замахал руками Балаганов. — Грибочков, наверное, объелись не тех и сдуру рельсы с кроватью перепутали. Вон и в газете писали. Случай самый что ни на есть несчастный.
Язык у него все еще заплетался, но говорил он бодро, быстро — трезвел на ходу.
— И все-таки ружье придется изъять, — в глазах Горохова блеснул холодок. — С памятью у тебя, Миша, я смотрю, не очень. Таким как ты оружие нельзя доверять. Еще пристрелишь кого и забудешь.
Последние слова Горохов высказал ради подковырки, но Миша вдруг принял их лично на свой счет. Затрясся и еле слышно промямлил:
— Не стрелял я ни в кого.
— Чего ты там бурчишь? — Горохов напрягся.
