Назови меня своей

Проклятое время словно остановилось, застыло мухой в янтаре, и в моей голове лихорадочно крутились совсем уж безумные мысли, что случилось что-то непоправимое, Доминик испугался и сбежал в неизвестном направлении, и меня уже никогда не найдут. Так и останусь здесь, привязанная, пока не умру от голода. Захотелось завыть от безысходности, я с трудом справлялась с паникой, окончательно потеряв счёт времени и запутавшись в минутах и часах, которые провела в этой безликой комнате.

— Пожалуйста… кто-нибудь… — не выдержала и прошептала, блуждая взглядом по очертаниям стен в густом полумраке.

 — Найдите меня…

Плотная тишина поглотила мой слабый голос, и я замолчала, потому что стало ещё хуже, ещё острее ощущалось, что я тут совсем одна и никто на помощь уж точно не придёт. От таких мыслей стало совсем плохо, я уже не сдерживала всхлипываний, а волосы промокли, и кожу в уголках глаз неприятно щипало от соли. Не знаю, сколько ещё я так пролежала, уже ничего не видя из-за опухших от слёз глаз, но показалось, что раздался странный звук.

Я разом замолчала и распахнула глаза, силясь разглядеть хоть что-нибудь, однако как назло, всё расплывалось.

— К-кто здесь?.. — вырвалось у меня хрипло, я напрягла руки в наручниках в бесполезной попытке высвободиться, отметив краем сознания, что палец с кольцом так и продолжает пульсировать тупой болью.

А в следующий момент из заклубившейся в углу темноты стремительно шагнула к кровати знакомая фигура. Всего лишь на мгновение, заметив светлые волосы, я задохнулась от ужаса, беспомощно замерев, а когда гость попал в круг скудного света, облегчение накрыло огромной волной.

Это был не Доминик.

— Лёля, Лёлечка, — непривычно бледный Валентин, лицо которого выражало неподдельную тревогу, опустился на кровать, сразу одёрнув мне платье и аккуратно сдвинув бесстыдно распахнутые края лифа. — Лёля, он тебе ничего не сделал? Не успел? Ты в порядке, не болит ничего?

Его глаза светились в полумраке спальни, в голосе звучало беспокойство, пока он уверенными, быстрыми движениями освобождал меня.

Щёлкнули наручники, и я наконец смогла опустить руки — они затекли от долгой неподвижности и сейчас слушались плохо. Зато хоть палец перестал болеть, и я кое-как смогла вытереть лицо, всё ещё тихонько всхлипывая. Едва же мои ноги оказались свободными… С невнятным возгласом я бросилась на шею Валентину, уже не скрывая эмоций, захлёбываясь слезами облегчения.