Назови меня своей

Внутри всё сжалось, отчаяние росло, как снежный ком, и я боялась, что не справлюсь с подступившей к самому горлу истерикой, когда вдруг внезапно Доминик резко поднялся, его лицо недовольно скривилось, и он поспешно отошёл в дальний угол комнаты.

Надежда робко зашевелилась в душе — может, всё обойдётся?..

— Да! — рявкнул не слишком дружелюбно вампир, видимо, с кем-то беседуя через артефакт. — Нет, я занят сейчас. Занят, поняла?! Свяжись со своими братьями!

Услышав последнее слово, я насторожилась, и вся превратилась в слух.

С кем он разговаривает, неужели с Кариной? О братьях упомянул… Из угла долетел раздражённый вздох.

— Ладно. Подожди, сейчас направлю кого-нибудь из своих людей.

Он вернулся, окинул меня откровенно плотоядным взглядом и с явным сожалением произнёс:

— Вот так всегда, дорогая, дела появляются внезапно, — он наклонился, опёршись ладонями по обе стороны от моей головы и ухмыльнулся. — Полежи тут пока, привыкай к своему положению.

Так ты будешь проводить большую часть времени, Леллиаль, на спине и с раздвинутыми ножками.

От его пошлого замечания меня передёрнуло от отвращения, лицо запылало жаром от мучительного стыда — я ведь лежала перед ним в совершенно бесстыдном виде… Оставалось лишь зажмуриться в который раз, чтобы не видеть лица Доминика, и огромным усилием воли удержать вот-вот готовые сорваться с ресниц слёзы. Носфайи небрежно мазнул по моим губам своими и выпрямился, а потом и вовсе вышел из комнаты.

Шевельнулась вялая мысль, насколько мы далеко от города и как именно он собрался уходить отсюда, но поскольку ответа не предвиделось, я её отпустила. Ватная, плотная тишина давила на уши, рождала желание хоть как-то нарушить её, пусть даже и рвавшейся наружу истерикой. Оцепенение отступало, и чем дольше тянулись минуты одиночества, тем сложнее становилось неподвижно лежать без возможности даже одёрнуть платье и ждать неизвестно, чего. То ли возвращения Доминика, то ли всё-таки спасателей…

Я замёрзла, скованные над головой руки начали потихоньку неметь от неудобного положения, ну и отсутствие белья причиняло определённые неудобства, стоило больших трудов не ёрзать, пытаясь выбрать позу поудобнее.

Отчаяние снова запустило когти в сердце, нарезая его тонкими дольками и заставляя молча сглатывать слёзы — они всё-таки полились, напряжение последних минут требовало освобождения.