При виде любимого хозяина здоровенный волкодав заскулил как щенок и смачно провел языкам по мужской физиономии — от подбородка до самого лба.
Паша во сне улыбнулся, проворчал сонное «шалунья» и приобнял пса. Тот от восторга чуть не обделался и принялся лизать с особым восторгом.
Спустя минуту Павел понял, что творится что-то неладное и открыл глава.
— Пошел отсюда! — раздался гневный мужской вопль, а я, давясь от смеха, уткнулась в подушку, — ишь чего удумал! Лизаться! А ты чего ржешь?
— Дежавю накрыло.
Все как в старые давние времена.
— Ага. Только козы для полной радости не хватает.
— Так, давай, съездим, заберем ее. У тебя места много — всем хватит. Молоко по утрам будет. Заодно удобрениями торговать начнем.
— Нет спасибо, — ворчал Паша, сталкивая с кровати сопротивляющегося пса.
— Или я могу поставить тебе козу на будильник.
— Я тебе поставлю, — в шутку пригрозил он и поднялся с кровати.
— Ты куда?"
"— Пойду умоюсь, а то приятного в собачьих слюнях мало. Да и гулять с ним пора.
Потому что, если он наложит кучу на паркет, придется лопатой все это добро сгребать.
Я поудобнее устроилась на подушках, и с улыбкой на губах слушала, как Павел собирается и ворчит:
— Притащил тебя на свою голову. Теперь никакого покоя! — впрочем раздражения в голосе не было. Скорее тщательно скрываемая радость.
Вот так мы и начали нашу новую жизнь, в которой нашлось место не только для нас двоих, но и для лохматого жителя леса. Бродский на удивление хорошо адаптировался к городской жизни, и почти не доставлял проблем, даже перестал трусить.
Когда мы выходили с ним во двор, он вышагивал с чувством собственного достоинства и снисходительно поглядывал на судорожно тявкающих чихуахуа, которые на его фоне казались не крупнее обычной мыши. Даже соседский задиристый питбуль с уважением отходил в сторону, когда Бродский появлялся в поле зрения. Волкодав был смышлен, и сразу принял наши правила, а когда мы ходили на занятия, с удовольствием выполнял все команды, особенно если за это давали вкусняшку.
А еще он был предан до умопомрачения, и был истинным защитником своей семьи, то есть нас. В результате, спустя пару месяцев даже я, поначалу скептично относясь к его появлению, сдалась и признала, что это чудовище наше, родное.
Когда появился ребенок, Бродский очень трепетно к этому отнесся. Он мог часами сидеть возле детской кроватки и следить за тем, чтобы никто не потревожил покой малыша.
