Целую костяшки его пальцев. Кирилл обводит подушечкой большого контур моих губ, наблюдая.
— Как твои дела? — ласкает меня его голос.
Закрыв глаза, я вымученно смеюсь.
Будет просто отлично, если когда-нибудь я найду подходящие слова, чтобы описать ему то, что пережила за эти дни, но не сейчас… я не хочу этого сейчас.
Держась за его руку, я чувствую себя счастливой. Счастливее, чем в этот момент, я была лишь в тот день, когда родился Леон. Мое счастье невозможно сравнить ни с чем. Чувствовать его живое тепло — это как дышать…
— Я так скучала… — произношу.
— Скучала? — снова гладит пальцем мои губы.
Напряжение, которое вижу в глубине его глаз, заставляет что-то дрогнуть внутри.
Вдохнув больничный запах, говорю:
— Да. Но я знала, что ты к нам вернешься.
— Маша… — прикрыв глаза, от сглатывает слюну.
Его кадык дергается, двигаясь на жилистой шее.
Слова звучат отрывисто, когда начинает говорить:
— Я через несколько часов уезжаю. Утром у меня операция в Москве.
— Операция? — спрашиваю взволнованно. — Какая?
— Я сейчас парализован, — говорит то, что заставляет меня сглотнуть ком.
— Я нижней части тела просто не чувствую…
Прокрутив его слова в голове, целую центр ладони и говорю:
— Мы с Лео соберемся к вечеру. Просто скажи, куда ехать и…
— Вы со мной не поедете, — обрывает он меня.
— Конечно, поедем…
Выражение его лица и тяжесть взгляда заставляют меня умолкнуть.
— Нет. Не поедете, — повторяет хрипло.
— Что это значит?
Помолчав, он говорит:"
"— Операция мне была нужна сразу, но не сложилось… я был… неоперабельный.
Много времени потеряно. Теперь гарантий мало…
— Я верю, все получится, — говорю, упрямо глядя в его глаза.
— А я не могу верить в то, чего не контролирую, — сообщает.
— К чему ты все это говоришь?
— Возможно, я таким останусь навсегда.
Выдернув из его ладони руку, говорю:
— Мне плевать.
— Я не сомневаюсь, что так ты и думаешь, но это импульсивно.
— А сейчас о чем ты пытаешься сказать?
— Я ссу в утку. И возможно, буду делать это до конца жизни, — говорит с блеском в глазах.
— Я уверен, это не то, что нужно в жизни тебе.
Дрожащим, полным чертовых эмоций голосом, произношу:
— Хуже, чем думать, что тебя больше нет, быть не может. Это самое страшное из всего, что случилось. Думать, что я никогда тебя не увижу. Не услышу и не почувствую!
Крылья его носа раздуваются, на скулах пляшут желваки.
— По-моему, может, — отвечает. — Хочешь менять мне утки? До конца жизни подтирать задницу?
— Если потребуется.
— Не потребуется.
