Схватив его за локоть, заставляю остановиться и развернуться на месте.
— Почему вы не позвонили вчера?! — требую, нарушая своим всплеском сонный покой вокруг.
Кулак, в котором были зажаты мои чувства и эмоции все эти дни, трещит! Еще немного, и я просто взорвусь!
— Потому, что это был не совсем он, — объясняет.
— В каком смысле — не совсем он? — выдавливаю я.
— Это такое состояние, характерное после долгого “сна”. У него были когнитивные нарушения, проще говоря, проблемы с памятью и небольшое расстройство личности, но сегодня он в норме.
Вчерашний день он вообще не помнит, так что вы ничего не пропустили, не нужно так на меня смотреть, — просит с нажимом. — Он покинул реанимацию только сегодня утром.
Выпустив его локоть, отворачиваюсь.
Чтобы не спорить. Чтобы не слать его к черту, именно этого мне хочется.
Мои ладони потеют.
Его палата просторная и светлая, индивидуальная.
Рядом с постелью вижу Веронику Мельник. Она держит сына за руку, тихо что-то говоря, но первое и единственное, на чем концентрируется все мое внимание — это насыщенно-карие глаза, которые устремляются на меня, как только возникаю в поле их зрения…
В животе происходит микровзрыв, до того этот взгляд осмысленный и наполненный.
Видеть эту осмысленность все равно, что заново начать жить.
Он здесь. Здесь!
Мне не хватает кислорода.
То, что я держала в кулаке, выливается из меня слезой, которая катится по щеке.
У него и правда борода, но вокруг лица больше нет трубок. Грудь скована тугой повязкой, бедра прикрыты простыней.
Эта тонкая преграда демонстрирует мне то, что за прошедшую неделю Кирилл не потерял в весе, кажется, ничего. Он абсолютно такой же, как и неделю назад, за исключением бледности на лице. И он неподвижен.
Единственное активное движение создают его умные осмысленные глаза, которые блуждают по моему лицу и телу.
— Привет… — хрипло произносит Кирилл.
Из моей груди вырывается всхлип.
Его мать бесшумно освобождает стул. Когда поворачивается ко мне лицом, вижу застывшие в ее глазах слезы и целое море эмоций, от облегчения до тревоги, и это разительно контрастирует с тем, какой она предстала передо мной четыре дня назад.
Она смаргивает слезы, говоря мне тихое:
— Добрый день.
Также бесшумно она покидает палату, пообещав сыну скоро вернуться.
Через секунду мы с Кириллом остаемся в палате одни, он сгибает руку и раскрывает ладонь, словно маня к себе.
Я занимаю опустевший стул мгновенно. Хватаюсь за предложенную мне руку, она восхитительно теплая.
