Не гореть!

Сестра находилась в каком-то своем измерении, как в скорлупе. Никого не подпускала. Восстанавливалась. Копила силы. Копила до тех пор, пока их не достало, чтобы сбежать подальше, на край света, туда, где никто не видел ее прежде, где никто не знает, что она перенесла.

Входя в жизнь людей впервые такой, какая есть, не ощущаешь деформации отношений. Не чувствуешь жалости за спиной и подбадривающих, но очевидно натужных улыбок в лицо. Не боишься услышать однажды от тех, кто тобой восхищался, слов о том, что тебя списали со счетов и из жизни.

Оля за все это время лишь дважды заикнулась ей о Денисе.

Первый — когда Ди только еще привезли домой из больницы, когда она заново училась сидеть и ходить, когда рубцующиеся раны не давали ей спать по ночам. Когда жила на обезболивающем и даже, кажется, соглашалась с теми, кто всерьез считали, что лучше было погибнуть, чем в девятнадцать лет остаться изуродованной калекой.

«Почему он не приходит?» — спросила тогда Оля, не умея подростком щадить того, кого любила.

«И хорошо, что не приходит. Такие, как я, никому не нужны. Никто не хочет проблем», — просто ответила Диана, напоминавшая бесчувственного робота, который о собственной жизни говорит отстраненно, почти что в третьем лице.

«А как? — Ди повернула к ней лицо, по-прежнему красивое, хоть и измученное, в мелких следах от искр, попадавших на него. Но лицо — пострадало меньше всего, чтобы создавать иллюзию, будто бы все по-прежнему.

Больше Оля не лезла. Ди смирилась. Оля — нет.

Только слышала иногда, изредка, тихий плач из комнаты сестры и не понимала — это она от боли — забыла выпить лекарство, или потому что никому не нужна. Надо же. Ди — не нужна. Даже оттенок обожания родителей поменялся, исказился, как в кривом зеркале, а этого Ди не терпела.

Но именно тогда Оля и усвоила.

Наверное, потому и выбрала свою профессию.

Быть нужной в минуту опасности. Отвечать ожиданиям того, кто ждет спасения. Приходить и протягивать руку тому, кто отчаянно тянется за рукой.

Раз уж по-другому у нее никак не выходило.

Слякоть под ногами нервировала и объективно выводила из себя. Для полного счастья еще и левый ботинок начал протекать.