Не гореть!

И в том, как легко на земле потеряться, просто нырнув в вагон метро и отделив себя, насильно и безжалостно, от того, кто больше всего нужен.

Это потом, когда уже забилась куда-то в самый дальний угол на освободившееся на следующей станции место, чувствуя, как ее потряхивает от пережитого стресса, Оля, наконец, попыталась осмыслить случившееся. Выходило из рук вон плохо. Выходило ужасно. По всему выходило, что совершенный ею поступок — попросту месть. Ее месть ему.

Хотя она и в мыслях не держала, и не хотела никогда… Ей бы в голову не пришло мстить!

И уж тем более, никакого удовлетворения от случившегося она не получила и не могла получить.

Но если считать злость, боль, растерянность на грани отчаяния, написанные на лице Дениса там, на платформе, результатом ее удавшейся мести, то и ей остается только признать — она ему верит. Она верит во все, что он сказал ей в их единственную ночь, потом — по телефону. И, наконец, этим утром.

И не сбежала бы никуда, если бы не их чертово прошлое, которое он забыл.

Люди не умеют, не могут уметь так притворяться, а значит, Диану он правда забыл. Так бывает. Восемь лет прошло. Для него тогда было несерьезно. Это сейчас серьезно — с ней серьезно. Но бога ради, как с ней может быть серьезно, если она никогда в жизни себя бы не выбрала?! Если ее собственный отец, который по определению должен любить, говорит ей: «Хотя бы ты». Хотя бы! Если все, что видит Дэн — это обертка, оболочка, внутри которой пресно и пусто. Девушка ни о чем.

А жить и ждать, когда все закончится — она просто не сможет. Она не выдержит. Пусть лучше месть. Пусть кто угодно считает местью. За Диану, за эти годы, когда он влетал в диспетчерскую и не видел ее! Влетал — и не видел, в то время как она…

Оля судорожно всхлипнула. На нее покосилась старушка интеллигентного вида, сидевшая рядом. Пальцы ее в элегантных темно-красных перчатках лежали на такой же элегантной темно-красной сумочке. Сапожки и шляпка были того же цвета.

Леонила Арсентьевна оценила бы.

— Вам нехорошо? — спросила старушка. И морщинки вокруг ее накрашенных красной помадой губ пришли в движение.

— Нет, — глухо сказала Оля и вжала голову глубже в плечи, сейчас в полной мере сознавая собственное несовершенство. В пухлой полурасстегнутой куртке, лохматая, растрепанная, наверняка с темными кругами под глазами. На лице — ни грамма косметики. Ломкие ногти на одеревеневших пальцах.