— А если серьезно и откровенно, я считаю, что тебе эта работа очень даже подходит. Ты честная. Таких мало. Ты за справедливость. Таких тоже мало. Ты готова помогать, соблюдать закон… Но…
Переглядываемся. Арс замолкает ненадолго, переводит взгляд на дорогу и добавляет:
— Все это дерьмо может тебя сломать. Если ты не пересмотришь свое отношение к некоторым вещам.
— Ты думаешь?
— Предполагаю.
Киваю, а потом рассказываю ему про инцидент с ребенком. Меня до сих пор тревожит та ситуация.
— Правильно ли я поступила? — заканчиваю вопросом.
— Как того требовали обстоятельства.
— А ты? Что сделал бы ты?
Арс заостряет уголки губ, бросает на меня дерзкий взгляд, и мне без слов все становится ясно. Он бы и не задумывался о том, поступил ли он правильно. Не пытался бы выпытать у других ответы на эти вопросы. Принимал бы решения резко, четко, без сожалений.
— Приехали.
Смотрю по сторонам. И правда, приехали, а я даже не заметила. Тянусь к ручке, но выходить из машины не хочу. Слишком много негативных эмоций сегодня, слишком много событий, которые не вписываются в мою жизнь, в рамки, которые я для себя определила, тоже.
— Провожу? — предлагает и глушит двигатель.
Киваю. Так, мы заходим в подъезд, лифт. Молчим. Просто идем рядом. В квартире как-то синхронно разуваемся, снимаем верхнюю одежду и проходим на кухню, не зажигая свет в квартире. Помещение освещает лишь свет уличных фонарей.
— Извини.
Слышу его голос, чувствую, как он сжимает мою ладонь.
— Меня сегодня несло. Сильно, — хмыкает. — Вы, товарищ следователь, умеете выбить из колеи.
Трогаю свое горло. Почему-то всегда так делаю, когда волнуюсь, когда приходится вспоминать что-то плохое. Эта боль все еще со мной. Она подавляет.
Арс сегодня перешел черту. Собрал все красные флаги, какие только мог, и все равно сейчас находится у меня в квартире. Я созависимая? Не могу перестать об этом думать. Наши отношения за гранью. Далеки от чего-то нормального. Мы одержимы. Больны. Мы не можем существовать вместе и загибаемся врозь. Что делать?
— Ты думаешь, это так просто? Извинить?
— Уверен, что сложно.
Не говори больше про Вэла, — просит уже тише. — Я ревную и творю дичь. Ты же знаешь, что нормального во мне всегда было мало. Не говори про него, — делает шаг ко мне. Обнимает со спины. Притискивает к себе, дышит в затылок, легонько касаясь губами.
— Я, выходит, тоже какая-то ненормальная… — улыбаюсь, закрываю глаза. Знаю, что можно промолчать, но мне необходимо протащить нас через все это дерьмо.
