Не прощаюсь

И убили бы, если б не вы.

– Раз «если б не я», то ради меня: не надо.

Он вздохнул, пожал плечами, но послушался.

Связал обоих своей же веревкой, разрезав ее на две части. Ноги стянул ремнями. Вместо кляпов засунул в рты мягкие солдатские фуражки. Конвоиры испуганно таращили глаза, вид с торчащими наружу козырьками у них был нелепый.

– Надо бежать! Их скоро хватятся, – сказала Мона.

Он надел одну винтовку через плечо, другую дал ей.

– Стрелять умеете? Дайте взведу. Держите их на прицеле. Я скоро вернусь.

И пошел назад, к селу.

– За Скукиным. А где ваш дед?

– О нем не волнуйтесь. У него всё прекрасно.

– Ну а у Скукина совсем не прекрасно. Надо его вытаскивать.

– Вы с ума сошли! – переполошилась Мона. – Скажите спасибо, что сами спаслись! Нужно бежать!

– Как это я брошу товарища? – изумился Канторович. – Скукин, конечно, фрукт, но его же шлепнут. Да вы, чудесная Федосья, не волнуйтесь. Скоро стемнеет, а охраны там один лопух-часовой. Плёвое дело. Не успеете соскучиться, а мы уже тут, как лист перед травой.

Последний луч солнца окрасил разбитое лицо штабс-капитана пурпурным цветом, и оно вдруг показалось Моне прекрасным.

Поддавшись порыву, она притянула Канторовича к себе, обняла за шею и поцеловала в губы. Они были распухшими, солеными от крови. Должно быть, штабс-капитану было больно – он не сдержал стона. А может быть, он застонал не от боли.

Мону сжали крепкие руки, зубы ударились о зубы, и потемнело в глазах, и застучало сердце, но всё сразу же и закончилось.

Тяжело дыша, он отодвинулся. Глаза у него были не такие, как всегда, а серьезные.

– Вы удивительная женщина, – глухо сказал он. – Вы спасли мне жизнь. И вы очень красивая, я только сейчас это разглядел. Но… вам не нужно иметь со мной дело. Я потерял ту, кого любил. И я не могу… Два года скоро, а не могу… Простите.

Он совершенно замечательный, подумала Мона. Таких на свете мало.

– Я даже не знаю, как вас на самом деле зовут, – сказала она.

– Алексей. Алексей Романов. Парисович. Такое у меня смешное отчество…

– А я Мона. То есть, собственно, Елизавета Анатольевна Турусова, но друзья зовут меня Моной.

И спросила еще одно, важное:

– Сколько вам лет, Алексей Парисович?

– Двадцать семь. Десять минут назад я шел и сокрушался, что до двадцать восьмого дня рождения не доживу. – Он улыбнулся, но глаза все еще были траурные. – Дурацкая была бы смерть. Спасибо вам, Елизавета Анатольевна.