– Отец, не стоит сейчас горевать, это еще не точно, но я бы посоветовала вам пойти сейчас туда, сесть у головы вашей дочери и рассказать, как вы любите ее, и пообещать ей, что все будет хорошо, – сквозь зубы прошипела на отца Флоренса, с трудом сдерживаясь, чтобы самой не зареветь в голос.
– Да, ты права, девочка моя, я должен побыть с ней, – он встал, вдохнул полной грудью, выдохнул, вытер глаза, и натянув улыбку, вошел в шатер.
Таня и Флоренса последовали за ним.
– Быстрее бы это закончилось, у меня больше нет сил, словно жизнь уходит из меня, и мне очень страшно, что мне ни капельки не больно, мне становится очень холодно.
Прошу вас, спасите моего ребенка, – шептала Фелисия, смотря в лицо отца. Флоренса серьезно глянула на Таню, и мотнула головой на лицо сестры – оно было как бумага. Таня мотнула головой в ответ.
– Фелисия, давай еще раз потужимся, и твой малыш выйдет наружу, и ты сможешь обнять его, – проворковала Таня, но девушка безотрывно смотрела в глаза отца и улыбалась.
– Несите самый острый нож, но бросьте его сначала в кипяток, – громко крикнула Таня в сторону Тины. Та опешила, но, когда Флоренса гаркнула на нее, та пулей выбежала из шатра.
– Она жива, ты не можешь резать ее, – шепнула Флоренса, но теперь голос ее не был командным, не был твердым.
– Да, я сделаю надрез только здесь, - показала Таня девушке в сторону ног. - Потому что головка уже в путях, и ребенку не хватает лишь одной потуги, но она не может больше тужиться. Здесь я наложу шов, и все будет хорошо.
Главное, чтобы за ребенком не последовала река крови, иначе, ты понимаешь…
– Да, делай как нужно, – ответила Флоренса, и подсела к отцу, всматриваясь в глаза сестры, что уже не говорила ни слова, а только переводила взгляд, смотря на своих близких, которых, она понимала – больше не увидит.
Таня подняла кричащего малыша к лицу матери, еще не успев перерезать пуповину – она хотела, чтобы девушка умерла, зная, что ее ребенок будет жить.
– Брадах, – выдавила из себя девушка, улыбнулась, когда Таня поднесла щеку сына к ее губам.
И в тот же момент голова ее качнулась в сторону. На губах замерла вечная улыбка, а из уголков глаз скатились слезинки.
– Она сказала, что он жив, она ушла, зная, что ее малыш родился, и он жив, – со слезами упала на грудь сестры Флоренса. Стенли гладил лицо умершей дочери, словно лаская ее перед сном. Его живые и какие-то озорные для его возраста глаза стали мутными.
