— Он резко выдохнул. — И у тебя хватит духа быть честной.
Он придвинулся так, что между нашими телами остались, наверное, доли дюйма, но все же не касаясь. И склонился к моим губам.
Этот поцелуй вовсе не походил на предыдущие — не было в нем напористой жажды, а лишь тихая ласка. Руки Генри замерли совсем рядом с моей талией — так, что я чувствовала их тепло — и все же не дотрагиваясь. Словно он оставлял мне возможность отодвинуться, отступить, уйти.
Или потянуться навстречу, положив ладони на его грудь.
Прижаться всем телом, и целовать в ответ — так же неторопливо и ласково, потому что некуда больше нам торопиться, и ничего не осталось в мире, кроме тепла его губ и рук, наконец обнявших меня, кроме стука его сердца под моей ладонью.
— Ты не пленница, Белла, — выдохнул Генри. — Ты сокровище.
Он взял мое лицо в ладони, поцеловал ресницы, кончик носа, уголки губ.
— Мое сокровище. Моя Белла…
Мои руки словно сами собой пробрались в ворот его рубахи, чтобы ощутить не ткань, а живое тепло.
Генри заглянул мне в глаза, потянул косынку, прикрывающую вырез моего платья. Я не отвела взгляд, взявшись за пуговицу его жилета. Застежка не поддавалась — пальцы дрожали, но не от страха — от предвкушения.
Опустился на пол шелковый газ косынки, Генри коснулся губами моей шеи — я запрокинула голову, подставляясь под ласки, но он вдруг резко выпрямился.
Я вздрогнула, оборачиваясь к двери.
— Нет, в этот раз нам никто не помешает, — сказал он.
Массивный стол проскрежетал ножками по полу, подперев дверь.
Я хихикнула.
— Вот так, — Генри снова притянул меня к себе. — Надо было сбегать раньше.
— Я не собираюсь бежать, — шепнула я, снова потянувшись к его губам, а когда отстранилась, хватая ртом воздух, колени уже не держали.
Словно почуяв это, Генри подхватил меня под бедра, подняв, и я обвила ногами его талию, про себя костеря юбки. И корсет. И все остальное, включая несколько дюжин булавок, скреплявших платье. Хотелось, чтобы между нами вовсе не осталось преград.
Как в тот миг, когда я сидела у него на коленях совершенно без ничего — и сейчас это воспоминание обожгло не стыдом, но желанием, ноющей пустотой между бедер, которую мог заполнить только он.
Несколько шагов до кровати — бессчетное количество поцелуев везде, куда я могла дотянуться. Генри устроил меня у себя на коленях, начал выбирать булавки из платья, пока я возилась с пуговицами его жилета — длинным-длинным рядом пуговок на петлях.
