Сама потянулась к его губам — не было у меня слов, чтобы выразить, как он мне дорог. Как я благодарна ему за все, что он для меня сделал. Как люблю его.
Зашелестела, упав на пол, бумага. Опустилась рядом сорочка, открывая мое тело так же, как уже было открыто ему сердце. Генри был прав - этот способ куда доходчивей слов.
Позволить его языку проникнуть в мой рот, играя с моим, и самой ласкать его губы, то углубляя поцелуй, то отстраняясь только затем, чтобы стянуть через голову его рубаху, и снова прижаться, кожа к коже.
Позволить его рукам ласкать меня, не избегая самых сокровенных мест, и самой исследовать его тело, слушая, как сбивается его дыхание, когда мои пальцы касаются того, о чем я раньше и помыслить не могла. Сгорать от желания, лепетать нежные глупости, всхлипывать, когда его ласки и поцелуи почти доводят до пика — и снова становятся медлительно-тягучими, невесомыми, то ли давая отдохнуть, то ли изощренно издеваясь, потому что невозможно отдохнуть, когда от низа живота по всему телу разливается мучительная тяжесть, хочется умолять, чтобы он заполнил эту пустоту.
Раскрыться ему навстречу, двигаться, ощущая, как нарастает напряжение, наконец срываясь в экстазе. Замерев, услышать низкий стон, когда Генри в последний раз содрогается внутри.
И снова позволить рукам и губам говорить без слов уже не о страсти — о благодарности и нежности.
Эпилог
Путь до Дваргона занял две недели, и к концу его я была уже совершенно уверена, что жду ребенка. Океан избавил нас от новых испытаний: небо было ясным, море — спокойным, а ветер — попутным.
Краун все это время просидела под замком, на хлебе и воде. Оставить ее попытку освободить Джека вовсе без наказания Генри не мог, и не мог поступить с ней так, как обошелся бы с мужчиной. Для команды оправданием мягкого обращения стала помощь раненым — действительно, все, кто попал в операционную после боя с адмиральским фрегатом видели, что пленный хирург работает не покладая рук.
На Дваргоне Генри предложил ей выбор — место на торговом корабле до Наровля или небольшую сумму — долю от добычи с фрегата — и свободу устраиваться как угодно.
Краун предпочла вернуться домой. Я простилась с ней без сожалений. С одной стороны, ее пример помог мне согласиться на предложение Генри стать корабельным лекарем — и хоть из-за своего нового положения я покинула команду, эта короткая карьера многому меня научила. С другой — Краун явно не желала простить мне угроз, а я ей — попытку свалить на меня идею неудавшегося побега.
