Тот делал кровопускание отцу — в последние годы батюшка стал тучен и полнокровен. Ему нравилась процедура — дурная кровь стекает, и в голове образуется необыкновенная легкость, так он говорил, а лекарь ему поддакивал.
Обрабатывал ли цирюльник инструменты? Я не спрашивала, да и кто бы мне ответил? Братьев ни он, ни наш домашний лекарь не пользовал — они были молоды и здоровы, а ко мне обоих просто не подпускали, разве что морали читать. Матушка заявила, что незачем лекарю-мужчине осматривать юную девушку. Кажется, дело было не в том, что он мужчина…
Я так глубоко задумалась, что не обратила внимания, как на столе появился еще один раненый.
Вздрогнула от крика.
Двое, что ввели под руки этого человека, прижимали его за плечи к столу, а хирург ковырялся в ране под ключицей. Повезло, что артерию не зацепило. Или не повезло, потому что хирург не мог то ли нащупать пулю, то ли ухватить ее щипцами. Раненый кричал, кашлял, сплевывая кровь, и снова кричал. Я зажмурилась, попыталась заткнуть уши, но на моих запястьях, словно клещи, сомкнулись руки капитана.
— Завидую твоей выдержке, — прошептал он. — А с виду цветочек-цветочком.
— Отпусти меня! Чего ты хочешь добиться?
— Правды.
Лекарь, меж тем, выпрямился, утер пот со лба. Крик стих, снова сменившись кашлем.
— Он умрет. — Блад снова склонился к моему уху. — Не так быстро, как умер бы я, но неизбежно. Если не извлечь пулю, она отравит тело…
Да вовсе не пуля, а вся та дрянь, что она занесла на себе в тело! Обрывки одежды, грязь с пыжа… А может, до этого и не дойдет, кровь изо рта раненого текла уже непрерывно, яркая, пенистая.
То ли щипцы зацепили стенку уже поврежденного сосуда, то ли пуля сдвинулась, открыв кровотечение.
Блад был прав, если не вмешаться, этот человек обречен.
А если вмешаться, плохо будет мне.
— Ну так чего ты смотришь? — вскинулась я. — Если можно притянуть яблоко с ветки, почему бы не вытянуть пулю из раны? Это точно такой же предмет, как и любой другой! Действуй!
Блад покачал головой.
— Хотел бы, но не могу. Чтобы воздействовать на предмет магией, нужно его видеть, а человеческое тело непрозрачно. Я ничем не могу ему помочь. А ты — можешь?
Я стиснула зубы. Раненый снова закашлялся. Каково умирать, захлебываясь собственной кровью?
— Ему всего двадцать два года, — не унимался Блад. — Сколько твоим братьям? Молодой граф, кажется, мой ровесник, а среднему брату?
Я вырвала руки из его хватки — сама не знаю, как мне это удалось.
