Нет, не может быть! Это просто я настолько испорчена, что придумываю… Я всхлипнула. Или я уже схожу с ума, вот и лезет в голову всякое?
— Белла? — На плечо легла горячая рука. — Что случилось?
Я затрясла головой, забыв, что под подушкой он не может меня видеть.
— Нет, так дело не пойдет.
Подушку вырвали у меня из рук, а потом я сама не поняла, как оказалась у Генри на коленях.
— Поплачь, девочка. — Он погладил меня по спине.
Я снова затрясла головой, пытаясь унять слезы. Еще чего не хватало — рыдать при людях! Братья смеялись над моими слезами, обзывая плаксой, отец начинал кричать — дескать, я его все равно не разжалоблю.
Так что я давно отучилась плакать, когда рядом кто-то есть, а сейчас и подавно нельзя этого делать, тем более повод для слез такой, что со стыда сгореть можно.
— Просто пореви всласть. Слишком много всего сегодня случилось для одной тебя.
Я не выдержала — слезы полились градом, и я сама уже не знала, что оплакиваю. Грешные свои мысли, дом ли, собственную утраченную невинность — вовремя спохватилась, ничего не скажешь! — меченого, убитого моими руками; или покойного Дезо, ведь он, как ни крути, нашел свою смерть из-за меня; или бестолковую свою жизнь, которая, как я чувствовала, никогда не станет прежней, сколько бы я ни цеплялась за мечты о своей любви.
А, может, и саму свою любовь, что выцветала на глазах, расползалась в руках, словно сгоревшее письмо, которое какое-то время сохраняет форму бумаги. Я плакала и плакала, а Генри баюкал меня на коленях, тихонько гладя по спине, пока я так и не уснула, уткнувшись лицом в его плечо.
Глава 17
Проснулась, я когда было уже совсем светло. Мое платье лежало на столе, рядом аккуратной кучкой были собраны булавки. Поверх платья обнаружились корсет, чулки и подвязки. Спасибо хоть юбки остались на месте. Наверное, мне надо было ужаснуться при мысли, что Генри — а кто еще, кроме него? — раздевал меня, но, кажется, все мои запасы скромности и смущения закончились вчера. Как ни крути, Генри позаботился обо мне, освободив от корсета и подвязок, иначе я проснулась бы совершенно разбитая и с отекшими ногами.
Не забыл он и о моем сундучке, оставшемся накануне в его каюте. Сейчас он стоял рядом с кроватью, на его крышке пристроились таз и кувшин для умывания, полный воды. Еще раз мысленно поблагодарив Генри и положив себе обязательно поблагодарить его и вслух, я начала приводить себя в порядок.
Я как раз закалывала последние булавки, когда в дверь постучали — негромко и, я бы сказала, осторожно.
