— Еще раз спрашиваю, что тебе нужно? — сложила руки на груди. Марьяна вскинула голову, осмотрела меня с ревнивой неприязнью.
— Зачем ты снова появилась… — прошептала она, не спрашивая, удивляясь. — Почему ты?! Почему всегда ты?! — это уже звучало, как претензия. — Я тоже красивая, и я люблю Тима. Всегда любила!
— Мне мало радости о твоей любви слушать. Сходи к психотерапевту. Я не больница.
— Мы бы с Тимом поженились, если бы ты со своим сыном не вернулась.
— Нашим сыном. Моим и Тимура, — обманчиво мягко напомнила.
— Мой сын — его кровь. А ты… — я осмотрела ее с брезгливой жалостью. — Ищи отца для своей девочки в другом месте.
Какие бы отношения между мной и мужем ни были, показывать всяким падальщицам брешь и слабость нашей семья нельзя.
— Не смей говорить о моей дочери! — Марьяна нервно взвизгнула. — Тимур обязан помогать растить ее. Она привязалась к нему! — и ткнула мне в лицо телефоном. — Смотри, видишь, как обнимает его.
Я сглотнула густую горькую слюну. На фотографии Ярослава висела на его локте, а Марьяна стояла рядом и довольно улыбалась.
Мантуров, как обычно, с непробиваемым лицом. Ноль эмоций, но сам факт.
— У твоей дочери есть отец, — только и сказала. — А ты, Марьяна, даже не мечтай о моем муже.
— Он бы женился… — пыталась возражать. Я рассмеялась.
— Три года, — напомнила безжалостно. — Ты смотрела на него глазами преданной собаки три года, и Тим не женился. Ты не нужна ему. Смирись.
- Я не...
- Хватит! - оборвала на полуслове. - Ты можешь согнать под мои окна все свое полоумное семейство, но я никуда не исчезну.
Знаешь, почему?
Марьяна молчала.
- Потому что Тимур любит меня. Только меня."
"Я закрыла перед ней дверь и поспешила в дом. Вышла-то в одной майке и домашних шароварах. Я уходила, высоко вскинув голову, но плечи словно тяжелой плитой придавило. Как она посмела прийти?! Если бы боялась, не посмела бы явиться. Значит, Тимур позволял ей вести себя столь свободно! Значит, обещал, раз Марьяна уверенно говорит о замужестве. С Ярославой проводил время: крестный, да, но как не чувствовать уязвленности и обиды?!
— Ну как вы тут? — подошла к сыну и, обняв, чмокнула в макушку.
— Шрек, тшш, — тихо приказала. — Егорушка, спать будем.
— Я папю с молозеным зду.
О, я тоже! Мне есть, что ему сказать!
Тимур вернулся. Я делала вид, что ничего не произошло. Он вызвался уложить сына на дневной сон, затем вместе со Шреком нашел меня в мастерской. Накатило вдохновение: я рисовала разбитое сердце.
