Не вычеркивай меня из списка…

Сначала много лет его носила бабка – тогда ещё высокая, статная… И шоколадного цвета шевиот облегал её фигуру так зазывно, что… (Тут опять мама: «Да на неё оборачивались!» Я: «Ты говорила – на пляже оборачивались». Мама: «И на пляже, и в пальто! Мужской глаз знаешь как цепляет!»)

Короче, бабка носила пальто до войны, и в эвакуацию – вернее, в три эвакуации – на Кавказ, в Казахстан и, наконец, в Ташкент – пальто с собой потащила и, что удивительней всего, сохранила. Не продала, не обменяла на продукты даже в самые тяжёлые военные зимы.

Затем, в пятьдесят втором, когда поженились мои родители, пальто торжественно перешили маме – это был царский свадебный подарок: в то время такое пальто, говорит мама, уверяю тебя, было совсем не на каждой даме…

И мама, на которой пальто сидело умопомрачительно элегантно (каждая эпоха награждает свои ценности собственными эпитетами), тоже носила его ой-ёй-ёй сколько лет, пока наконец, основательно его перелицевав, не сшила мне (кажется, классе в шестом) миленькую курточку до колен, выкроив из лысоватого воротника дивные обшлага на рукава.

И я бы носила эту курточку с удовольствием, если б не всё тот же двоюродный братец, который с поразительным упорством дразнил меня «полупердином», когда я её надевала…

А на закате биографии – увы, столь частый удел многих блистательных биографий – роскошный шевиот отправился на хозяйство: из курточки сшили Дуню – ватную бабу с целлулоидной головой моей старой куклы, под которой грели обед. Просторное шевиотовое брюхо, подбитое ватином, хранило нутряное тепло варёной картошки, макарон по-флотски, а чаще всего гречневой каши – любимого блюда нашей семьи.

Вот тут о гречке. И о бабке…

В детстве я бесчисленное количество раз наблюдала, как моя бабка моет гречку. Сначала разбирала её, сидя за столом на высоком, чрезвычайно неудобном табурете (ноги болтаются, спина согнута колесом), – вылавливала щепочки, откатывала пальцем крошечные камушки, отсортировывала чёрные крупинки, наконец ребром пригоршни скатывала горстку в частый сетчатый дуршлаг.

Затем отобранную гречу принималась мыть, и мыла, и мыла, и мыла под сильной бесконечной струёй…

Вбегая со двора на кухню, я говорила:

– Ба, ну ты здесь водопад погнала!

Она неизменно отвечала одной и той же притчей. Распевным тоном, громко, перепевая шум воды:

– Вот собрался жениться самый богатый холостяк местечка. И пошли сваты по домам. Везде один и тот же вопрос девушке задавали: «Ты сколько раз гречку моешь?» Одна отвечала: «Трижды мою».