Не вычеркивай меня из списка…

Другая, аккуратистка, хозяюшка, отвечала: «Аж пять!» Наконец приходят в совсем бедный дом, выходит пичужка – смотреть не на что… «Сколько раз ты, милая, гречку моешь?» Поглядела она на них ясными глазками и говорит: «Пока чистой не станет».

«От эту берём!» – закричали сваты…

Думаю, бабка, с её притчами и историями типа «Иду я вчера, а мне навстречу…», – она и была первым для меня ненавязчивым консультантом по стилю. Иногда меня не устраивали какие-то сюжетные подтасовки, я внутренне восставала, пыталась уличить её в стилистических натяжках.

– Почему у третьей – ясные глазки? – упрямо уточняла. – Она их тоже долго мыла?

– Та не, – легко отзывалась бабка. – Так оно к слову пришлось.

Иногда мне хотелось сделать назло, сломать лилейный и ханжеский образ притчи. И в другой раз (бабка была способна невозмутимо пересказывать одно и то же хоть и каждый день) на словах «выходит пичужка, смотреть не на что…» я мерзким голосом выкрикивала:

– Выходит лохматая, грязная, хромая, картавая: «Я тут вашу духацкую гхэчку мою, мою, мою весь день, потому что я – ду-уха!»

Довольно часто, когда мне хотелось её довести, я принималась хохотать как безумная над каждым её словом.

Тогда она значительно говорила:

– Есть два типа женского лица: «Подойди ко мне!» и «Отойди от меня!».

И сразу становилось ясным – какой тип женского лица я в данный момент представляю.

Если же я упорствовала в своём идиотском хохоте, не умолкая, сама от себя заражаясь щекотливым всхлипывающим весельем, она укоризненно произносила на идише:

– Отец, ты смеёшься? Горе твоему смеху…

Почему никогда не пришло мне в голову выяснить – отчего это она обращается ко мне словом «отец»? Из какой высокой трагедии взяты эти слова? И какой отец имеется тут в виду… Всё то же глазастое, но равнодушное детство: ведь мир принадлежит тебе одному и вращается вокруг тебя со всеми своими людьми, словечками, поговорками, чудесами, и так оно и должно быть, и будет так всегда…

Идиш я понимала.

Не всё, но общий смысл. На идише бабка говорила только с дедом и мамой. Когда они усаживались делать пирожки с капустой или с яйцом или принимались шить, штопать – мягкая гортанная речь перелетала от одной к другой где-то над моей макушкой, едва касаясь моего сознания… Если дважды, со вздохом повторялось «цим ломп» – «до лампы», – можно было быть уверенной, что речь идёт обо мне; бабка любила приговаривать, что этой упрямой козе всё «до лампочки». И, по сути дела, это было правдой: я росла девочкой, замкнутой в своём мире.