Не вычеркивай меня из списка…

Да такой, собственно, и осталась – если принять во внимание скуку, что неизбежно охватывает меня в любом общественном действе, в самом интересном месте спектакля, в гуще всевозможных «презентаций», «фуршетов» и прочей маеты…

Иногда на меня накатывало желание покрутиться возле неё на кухне, послушать ещё какую-нибудь историю, поучаствовать в приготовлении мацы, которую бабка не покупала, а всегда выпекала на Пасху сама… Это были тонко раскатанные круглые пластины пресного теста, которые она протыкала вилкой – «чтоб дышало».

Если я хорошо себя вела, мне поручалось «тыкать».

– Натычь, – говорила бабка, вручая мне тяжёлую вилку, и, схватив её в кулак – так убийца хватает нож, – я, остервенело оскалившись, быстро-быстро всаживала все четыре зубца в кругло раскатанный блин, усеивая его множеством ранок.

(Такую мацу лет сорок спустя я видела на иллюстрации к старинной испанской пасхальной агаде. Значит, испанские кумушки пятнадцатого века мацу готовили в точности как моя бабка…)

Когда мы с нею «работали», между нами возникало тёплое чувство совместного деятельного усилия.

Если ей казалось, что я мухлюю, она, как бы между прочим глядя в окно на хлопотливую тополиную листву, произносила длинную фразу на идише, которую сама тут же и переводила эпическим полунапевом: «Небо и земля клялись, что тайн на свете не бывает».

– Каких ещё тайн? – подозрительно уточняла я.

– Та я к слову, – невинно отзывалась хитрая бабка.

С нею ловко было работать – уютно, ладно, споро… Недаром на конфетной фабрике своего отца, а моего прадеда Пинхуса Когановского Рахиль была лучшей заворотчицей.

Вот надо же, чуть не забыла: ведь моя бабка на старости лет стала стахановкой! Перед войной её, вечную домохозяйку (дед Сэндер считал, что женщина должна сидеть дома и растить детей), сестра Вера, впоследствии расстрелянная в очередном рву под Полтавой, решила устроить на местную конфетную фабрику, где сама работала бухгалтером. «Будет тебе чёрта смолить, – говорила она, – дети выросли, хозяйство невеликое. А тут всё же общество, и подработаешь».

Когда начальник цеха увидел новенькую – женщину немолодую и дородную, – он сказал Вере:

– Ты что, Верпетровна! Ты б ещё инвалида какого приволокла… Мне ж её год учить, не меньше. Не-е… в нашем деле молодая сноровка нужна…

– А разрешите к столу присесть? – спросила бабка и, уже не обращая внимания на начальника цеха, села в ряду мастериц-заворотчиц и принялась за дело. Через минуту вокруг неё собрался весь цех.