Не вычеркивай меня из списка…

 – Ни себе, ни Мише не позволяла лишнего половника в миску. Его коллеги по работе, бывало, просят: «Миш, сказал бы ты своей, пусть лишний талон выпишет, жрать охота!» А он в ответ: «Да она и мне не даёт…»

И в самом деле, всю войну проходил настоящим доходягой.

Однако бедняками Берта с Мишей не были. Работали оба тяжело, особо тратить было не на кого, детей у них не вышло и не предвиделось: Миша оказался бездетным. Одно время сёстры (трое из пяти остались после войны в Ташкенте, Маня, младшенькая, «а мизиникл», вернулась на Украину; семью Веры, в честь которой названа моя сестра, в самом начале войны расстреляли вместе с прабабушкой Хаей под Полтавой немцы) – так вот, сёстры уговаривали Берту взять на воспитание живую душу, ведь послевоенные детские дома были переполнены сиротами.

– Чужого ребёнка? – уточняла Берта. – Чужую кровь? Ни за что!

Так что деньги, или, как говорила Берта, «средства», у этой пары бездетных голубков постепенно копились.

К тому же была у Берты ещё одна зыбкая и, боюсь, противозаконная статья дохода.

Время от времени, ближе к вечеру, к ним захаживали негромкие солидные мужчины, сидели недолго и уходили, оставив на столе столько, сколько совесть велит, – твёрдой таксы Берта не называла. Это были цеховики: с наплывом в Среднюю Азию эвакуированных толп в наших тёплых краях небывало расцвели подпольные цеха. Я отлично помню кое-кого из этих неприметных цеховиков, живших по соседству. Дядя Саша, отец моей подруги Ленки, сначала изготовлял костяные гребешки, потом перешёл на перьевые подушки.

Эта подпольная деятельность, о которой вполголоса говорили взрослые, представлялась мне чем-то вроде копошения гномов в темноте под землёй. Время от времени кто-то из них неосторожно высовывался, и дракон с сакральным – судя по затаённому ужасу, с каким произносили его, – именем ОБЭХЭЭСЭС изрыгал огонь на бедного цеховика… В зависимости от величины взятки жертву, обречённую на заклание, удавалось выкупить или, по крайней мере, скостить срок отсидки.

Помню обрывок странного разговора, услышанного мною в трамвае в детстве:

– …а что Зяма?! Он отбыл свою пятёру и снова пошёл класть голову на плаху…

И я, придурковатое дитя арбузных рядов, запроданная Александру Дюма с потрохами, уплаканная до соплей над участью Марии-Антуанетты, при этих словах бог весть что себе вообразила!

Так вот Берта.

Она ставила производство.

Много лет спустя, в последний свой приезд на родину, о тёте Берте мы вспоминали со стареньким отцом моей подруги.