Не вычеркивай меня из списка…

Он сидел в кресле на террасе своего дома, построенного когда-то на прибыль с тех же гребешков, или подушек, или ещё какого-нибудь подпольного товара, уже не в силах подняться мне навстречу, дробно кивая каждому своему слову, будто заигрывал с «Паркинсоном», что оставлял ему всё меньше свободы жестов.

– О, Берта Па-а-авловна! – подняв трясущийся палец, говорил бывший цеховик. – Это была светлейшая голова-а! Она с ходу тебе называла суммы вложения, оборот, проценты… Она тебе всю карту дела выкладывала.

А под рукой ни карандаша, ни листочка, ни, упаси боже, деревянных счётов. Разве сравнить с этими современными пустозвонами с ихними электронными считалками? Нет: Ротшильд! Морган! Рокфэллер! – вот кем она стала бы в другое время и в другой стране… – Трясущейся рукой старик достал конфету из вазочки, стал неловко разворачивать и уронил в чай.

После войны Берта с Мишей из Чирчика перебрались в Ташкент, купили на Асакинской половину домика – две комнаты, кухня, выходящая на террасу, – типичное ташкентское жильё середины века.

Железную, крашенную серебрянкой печку зимой надо было топить. И Берта экономила на угле.

Мы с мамой часто бывали у них в гостях зимними вечерами; помню зябкого, в трёх старых кацавейках, дядю Мишу.

– Бэрта, ребёнок пришёл! – взывал он к своей немногословной жене и в эти минуты очень похож был на старого Чарли Чаплина, бродягу из «Огней большого города». – Ну дай же подкинуть уголёк, Бэрта!

– А что, у нас холодно? – недоумённо спрашивала румяная Берта.

 – У нас совсем тепло. А если ты мёрзнешь, так надень ещё одну шмату…

Помню и летние вечера, жужжание мух в прохладе высоких потолков, стол на террасе, накрытый к чаю. Прозрачно-золотистое варенье из айвы в пиалах и жёлто-чёрная воронка над ними жадных ос.

– Миша, гони от ребёнка эту заразу!

Дядя Миша, маленький, с поредевшей волной седых кудряшек, стоит надо мной с кухонным полотенцем, свёрнутым в жгут: гоняет ос. На добрейшем лице остервенение.

Долгие разговоры и препирательства с Бертой на тему – а я говорю, варить кипятком их проклятые гнёзда!

Нас с ним связывала большая любовь. Какая-то необъяснимая тяга друг к другу двух разведённых во времени душ. Бывало, он забирал меня из детского сада и вёл в зоопарк. Моя рука и сейчас помнит шершавую мягкость его тёплой ладони.

Какое счастье, что физическое тепло вполне осязаемо входит в тепло душевное и остаётся в памяти до самого конца.