Не вычеркивай меня из списка…

Разумеется, он не учил специально дочерей всякому, как говорила мама, мусору. Просто он работал в той единственной двенадцатиметровой комнате в коммуналке, где все мы жили, обедали, спали, где мама проверяла ученические тетрадки, а мы с сестрой играли под круглым столом, за которым я делала уроки. Где пахло свежим грунтованным холстом, скипидаром, красками… Мольберт был расставлен у окна, отец писал какой-нибудь натюрморт или портрет и напевал: «Цыгане в озере купались… и поймали рака. Целый день они искали, где у рака…» – тут, бывало, спохватывался, оборачивался на меня и заканчивал как-нибудь уморительно: где у рака… шляпа, например.

Или бантик. Или даже партийный билет – это уже в мамину сторону.

Были и смешные песенки, вроде про трамвай десятый номер, где «на площадке ктой-то помер». С ламца-дрицей-оп-ца-ца, с придуманными на ходу отцом же перипетиями, и всё это на мотив еврейской песни «Ба мир бист ду шейн», «Для меня ты – самая красивая»…

Но была и настоящая песня! Отец считал её настоящей, она ведь принадлежала его детству.

И помнил: он, четырёхлетний пацан, сидит на животе у старшего брата Абрама, который, лёжа в кровати, подкидывает мальчишку, напевая в такт:

Отец подпрыгивал у брата на животе, прикидывая, как бы нарисовать этого самого Джона. Да, четырёхлетним мальцом он нарисовал свой первый рисунок: горбоносый бровастый профиль английского моряка с трубкой в зубах… «Трубку так здорово нарисовал, знаешь, – объяснял он мне, плавной ладонью показывая крутой изгиб. – И моряцкий берет с помпоном.

Четыре года пацану, это ж надо!»

Где он, тот рисунок… Сгинул в харьковской квартире по улице Чеботаревская, 25. Сгинул вместе с дедовой скрипкой, оставшейся на шкафу, и большим листом старинной бумаги, разорванной по сгибу и потому наклеенной на лист картона. Там, на этой бумаге, уверял отец, было тщательно прорисованное фамильное древо моей бабки, с самим Барухом Спинозой на одной из боковых ветвей. Всё бросили: немец приближался к городу, было не до сборов.

Но ту настоящую моряцкую песню мы с отцом в моём детстве пели на два голоса.

В ней не было пропущенных или глупых слов, заменяемых другими глупыми словами. Наоборот, каждое слово стояло на своём чеканном месте, как предок на ветви фамильного древа, образуя молодцеватую и трогательную балладу:

Я смотрю на зябкий и уже хрупкий контур отцовых плеч в ресторанном пледе и думаю – та песня, она была общей песней моего и его детства. Нашей общей песней.

Он похудел, вдруг понимаю я.