Не вычеркивай меня из списка…

Мать позвонила минут через сорок – видимо, едва дождалась, когда Борис уедет. Плакала…

– Все приняли меня за идиотку, да? Просто… это от рассеянности. Я не включилась. Понимаешь, я просто не поняла, что это хоронят Илью. Я решила, что это такие учебные похороны.

– …у… учебные? – пролепетала я.

– Ну да, – уверенней продолжала она. – Я решила, что нас собрали на такую вот показательную церемонию: как хоронят в Израиле. Есть такие экскурсии по народным обычаям, знаешь, – свадьба, похороны…

Видимо, в эту минуту у меня стало такое лицо, что сын молниеносно подставил мне стул, на который я рухнула, – хотя мой сын не из тех, кто всматривается в лица.

Ну, и дальше поехали с орехами…

Началась для меня совсем новая жизнь, и только тут я оценила роль отца в их быту и в их отношениях в последние годы. Да, он бесконечно любил мою мать и, всю жизнь её терзая, был ей бесконечно предан и бесконечно ею занят в последнее время, когда болезнь принялась неумолимо кромсать её милый приветливый характер; когда из гаснущего разума, как из подземелья, повылезали на свет тролли упрямого своеволия, враждебности, требовательности, неприязни… Теперь-то я понимала, что значило для него изо дня в день по многу раз повторять ей очевидные вещи, ходить и выключать за ней газ, уговаривать, что незачем в три часа ночи идти выяснять отношения с директором хостела.

После его ухода всё это свалилось на меня и на Таню, терпеливую и сострадательную, но тоже немолодую женщину.

Парадоксальным образом очень долго врачи не могли подобрать матери лекарство. Я возила её от невропатолога к геронтологу, от психиатра к психологу. Кажется, мы перебрали чёртову дюжину этих специалистов. И всякий раз, обсуждая с очередным светилом мамину болезнь, я с удивлением отмечала некоторую растерянность, неуверенность в постановке диагноза. Я-то понимала, что сбивает их с толку: её профессионально поставленная речь педагога, выразительные интонации, юмор и артистизм – всё это огорошивало бывалых специалистов, к которым дети привозили бессмысленно бормочущих дементных старичков.

Мать, входя в кабинет, по-прежнему «зажигала и выступала». Это был синдром артиста, выползающего из-за кулис на сцену с температурой под сорок, с ишиасом и переломом ребра, подлинного артиста, который при виде полного зала стряхивает с себя болезнь и с блеском играет д’Артаньяна в фехтовальной сцене.