Некоторые не попадут в ад

То, что экономишь теперь — даёшь в долг под проценты? Тебе похеру, а пацаны нуждаются…» — «Слушай, из вас двоих можно собрать одного и ещё запчасти останутся на складе, — возьмёте двойную фамилию, — главное не ругаться на тему: твоя нога, ты и ходи».

Колясочник смеялся больше всех.

После ранения его сразу оставила подруга. Сам он был с Казахстана — там жила мать, — но к матери вернуться не мог: его, даже без руки и без ноги, посадили бы в тюрьму как террориста.

Единственным его домом оставался теперь батальон.

Мы никого из раненых не увольняли, был у нас такой принцип — все покалеченные оставались служить на разных, не требующих полного наличия всех органов, должностях: по хозчасти, на камерах слежения при располаге, тому подобное.

Ещё год-другой службы, объявил я, и на батальон из двухсот пятидесяти человек останется порядка ста семидесяти ног, примерно такое же количество рук, глаз.

На параде будет сложно, остальное вытянем не хуже других. Неполноценная, но предельно боевая единица.

Дети смотрели на всё детскими глазами; мне хотелось, чтоб они запомнили одно: пока ты жив, нет ничего страшного. А дальше — тем более.

Младшая дочка, пять лет, после награждения и первых трёх тостов — третий не чокаясь — катала колясочника по столовой. Ей было тяжело, упиралась. Тот пел строевую и размахивал единственной рукой. На груди его сияла «бэзэшка» — медаль «За боевые заслуги».

…Декабрьским вечером, за полчаса до полуночи, позвонила личка Главы: он сейчас приедет; спасибо, хоть предупредили.

В доме было — шаром покати; всё сожрали и выпили на ужин.

Личке своей говорю: где хотите, но чтоб мясо, яйца, овощи были через пять минут, а через десять уже шипели на сковороде, в последней степени готовности.

Водка опять же. Водка не просто должна быть. Она должна быть холодной.

Набрал Томича: через семь минут у меня. Набрал Араба: через семь минут у меня.

Люди военные, к ночным тревогам приученные, — явились минута в минуту, более того: побритые, надушенные.

Про личку не знаю — даже не спросил, как они это сделали, — но над каждой сковородой через десять минут стоял ликующий фейерверк, зелень пахла, помидоры безропотно распадались на разнеженные части.

Водка возникла и смотрела на стол недвижимым, змеиным, ледяным приглядом.

Когда Батя вошёл, с ласковым подвизгиванием на стол выкатывались последние, только что вымытые и даже протёртые белым полотенцем, легкомысленные тарелки — ароматные, как из бани.