Некоторые не попадут в ад

И отвечаю: вариантов нет. Глава останется один. Нас не жалко, вас не жалко, никого не жалко. Просто для меня республика — это он. Не в обиду всем присутствующим. Тот компромат, что собирают местные на местных, — это всё курам на смех. А вот то, что собирает на происходящее здесь Москва, — это важно.

Ташкент, хранивший по-хорошему ироничное и внимательное молчание, чуть встрепенулся:

— Врут же всё. Спросили — мы бы объяснили.

— А они не спросят, — говорю. — Они носят, и носят, и носят императору свои доносы, и однажды он кивнёт головой: исправляйте, хватит.

И вас всех съедят. И что будет делать Глава? У него не будет своей армии, своей экономики, своей команды, своих средств, своих рычагов. Его сделают технической фигурой. Потом просто смахнут с доски.

— И когда это может начаться? — спросил Ташкент.

— Да когда… Может, уже началось. Мы тут сидим, а Москва уже к нам в гости собирается. Или ещё не собирается, но завтра получившие приказ, специально подобранные, чтоб вас сожрать, люди полезут на антресоли за чемоданом на колёсиках… Понятно одно: логика их именно такова, как я сказал.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Казак.

— Гулял по Москве давеча и шепнули на ухо, — соврал я.

Никто мне ничего не шептал. Но не мог же я сказать, что выдумал всё это сейчас.

— Партизанские движения, самопровозглашённые республики, казачью вольницу — хоть при Петре Великом, хоть при матушке Екатерине, хоть при Ильиче, хоть при Иосифе — терпят, пока идёт война. Едва война затихает — вольнице выкручивают головы.

Помните, как было в Приднестровье? — совсем недавно, и двадцати лет не прошло. Там местная повстанческая освободительная армия пришла однажды в казармы — а казармы заперты. «Всё, ребята, война окончилась!» — «А наше оружие?» — кричат повстанцы. Им в ответ: «Оружейки опечатали и вывезли в надлежащем направлении». И всё.

Мне бережно поставили на стол рюмку водки. Я, не глядя на неё, опрокинул — как выкинул — в глотку, и тут же попросил другую.

Всё равно официанту делать нечего.

— Ну ты и новости принёс, — задумчиво посмеялся Ташкент, достал излюбленную свою зубочистку и стал её покусывать. Ему шло. Большая хитрая башка, ироничные глаза, зубочистка болтается в африканистых губах.

Казак взял телефон и вышел, сказав: «Я на минутку».

Когда вернулся, я в очередной раз докручивал свою донецкую импровизацию:

— …два варианта, оба плохие. Первый: сделать внутреннюю экономическую перезагрузку.