Некоторые не попадут в ад

В книжке!

Там же оттоптался на Томиче (боевом, между прочим, офицере, заработавшем реальной службой офицерское звание, дважды награждённом) — за то, что тот плохо его встретил в Луганской народной республике: старик Эд заезжал туда на день, считал, что достоин встречи с Плотницким, — но Плотницкий, большая оловянная голова, едва ли вообще знал, кто такой старик Эд; когда б узнал, опустил бы городские ворота, сверху бы вылез пушкарь с зажжённым фитилём, прокричал бы: «Уходите! Иначе стреляю!»

Сейчас был третий мой визит к старику Эду за четыре года.

Я позвонил ему, он напомнил дорогу, назначил время. Покурил у его подъезда, чтоб зайти минута в минуту — старик Эд любил пунктуальность, — и зашёл минута в минуту.

Старик Эд был в берцах, в пиджаке, в чёрных джинсах; протянул сухую жёсткую тонкую руку.

«Вот сюда вешайте куртку, проходите», — он был со мной, как и с большинством других людей, подчёркнуто на «вы».

Я принёс ему пару бутылок дорогого вина, — он сказал: «Сейчас не пью, что-то болит в башке, но вы можете выпить, у меня есть открытая бутылка…» — и назвал какую-то марку.

А чего не выпить (помню, лет десять назад катались с ним по российской глуши с забытыми мной уже партийными целями, потом бухали, на травке, зажёвывая не очень хорошую водку такой же колбасой, старик Эд — тогда ещё совсем не старик — похвалился: «Захар, я никогда в жизни не отказывался от алкоголя!»; тогда я не оценил этого: я тоже никогда не отказывался, а пил каждый день, — но мне было тридцать, а ему за шестьдесят; теперь мне было за сорок, а ему за семьдесят, — и я уже видеть не мог алкоголь, и пил по инерции, словно давно уже утонул, и меня тянуло куда-то по течению).

Мы час, может, полтора обменивались мнениями, ни в чём не сошлись: старик Эд был категорически против любых контактов с властью; я думаю, что именно моих контактов: предполагаю, что если б его позвал император — он пошёл бы, конечно; из любопытства, отчасти из тщеславия (никогда бы в этом не признался — но написал бы потом, что смотрел на этого бледного, моложавого, недостаточно радикального для такой страны, как Россия, человека, — с позиций вечности; или что-то такое).

Расстались, едва не поругавшись, — пару раз он был близок к тому, чтоб меня выставить: «Зачем вы со мной спорите? — искренне удивлялся он.