Некоторые не попадут в ад

Тот рассказал, что Костя — наш хохочущий, отличный, мужественный Костя, который не так давно просился ко мне в батальон, а я лениво, свысока отказал ему, — застрелился. Лежал в квартире две недели, пока запах не стал невыносимым, — соседи вызвали милицию, те выбили дверь, и вот.

Всё это кажется литературным, ещё так бывает в кино, — но это не были ни литература, ни кино: это был мой товарищ, Господи. В сетевой паутине до сих пор висит его страничка, на страничке его портрет, на портрете он улыбается.

Какие же мы подростки.

Что старик Эд показывал мне свою сербскую справку, а я ему донецкие корочки, — и потом мы вышучивали друг друга? Это?

Беда (или радость? или замысел?) заключалась в том, что мы оба проиграли, чего уж тут.

Побродил туда-сюда, попинал воздух — и написал в блоге, что временно оставляю Донецкую народную республику, но вернусь при первом же обострении.

Меня нисколько не тронула история с подброшенным магазином — да и едва ли это было способно меня напугать. Меня взрывать пытались, про всё остальное умолчу, — какой ещё магазин. Машину просто проверять надо получше, и всё.

Иррационально хотелось шума: проследить какие-то реакции здесь, в моём Отечестве, и там, в республике.

Но ничего особенного не проявлялось. Всё то же самое. Даже заскучал.

Так долго мнил себя многодетным сепаратистским батькою — хоть и мелкой, наверное, свиристелью, которой неведомые кукушки, снимавшиеся на далёкий перелёт, натаскали в гнездо сотню-другую яиц; однажды яйца полопались, и оттуда вылезли небритые птенцы, пахнут порохом, перегаром, — и ничего: я с ними справлялся.

Киевская пресса танцевала: сбежал очередной полевой командир и террорист.

Как будто, если сбежал, — они сейчас попрут в наступление.

Как будто дни сепаратистов сочтены, и осталось совсем немного, вот совсем чуть-чуть: р-раз, и парад в Донецке. И можно будет вешать, наконец, тех, кто не успел сбежать.

Я уже сбегал, если верить их новостям, пять раз минимум; ничего нового, я привык.