Некоторые не попадут в ад

Так и сделал тогда: выключил телефон и лежал. Без одеяла.

Жена зашла, села рядом, подержала за руку. Долго молчали.

Потом сказала, без жёсткости, очень тихо и даже ласково:

— Больше никогда не поверю ни в одну твою затею. После такого нельзя снова искренно во что-то верить. Такой мужик — большой, здоровый, красивый, сильный. Убили, и всё. Всех там убьют. Вижу вас, как живых мертвецов. Предали его, продали, ты понимаешь? Негодяи, не хочется с ними жить на одной земле. Ненавижу весь этот порядок вещей. Грязь мира.

Посидела со мной ещё минуту и вышла.

Я снова смотрел на заголовок ненавидящими глазами. Полная, ничтожная беспомощность внутри — больше ничего.

До сих пор нахожу эту формулировку (чтоб грубо не сказать) таинственной, — если смертельно, то почему ранен? — он что, как Пушкин, на дуэли получил ранение в живот, которое тогда не лечилось? — почему не убит? — те, кто давал первые комментарии, испугались применить слово «убит» по отношению к Захарченко?

Как будто, если ты сказал «убит Захарченко» — это косяк, это залёт, и Батя тебя накажет; встанет и спросит: «Ты чего, охерел совсем? Ты про кого сказал это слово, сука?»

Он умер сразу, мгновенно.

Как было: они случайно заехали в кафе «Сепар» — Глава, Ташкент и ещё одна девчонка (руководитель какой-то организации, кажется, «Молодой Донбасс»; вроде бы это она тогда должна была объявить, что меня, посовещавшись, выдвинули на роль премьера республики).

Потом писали, что в тот день проходили поминки по певцу Иосифу Кобзону, который только что умер.

Он часто так спонтанно куда-то заезжал, изводя охрану своими импровизациями.

(Ни один президент на свете так не делает, соседнего правителя — Плотницкого — никогда никто ни в каких кафе не видел; моя личка, работавшая у него, призналась однажды: мы за первые три недели работы с тобой пять раз видели Захарченко, он приходил к нам в гости пешком, ты сам ходишь к нему в гости, потом он опять за тобой заезжает, он здоровается и обнимается с нами, — но за год работы у Плотницкого, в его личной охране, мы никогда не приближались к нему больше, чем на пятнадцать метров, он ни разу с нами не здоровался (только Графу один раз нацепил на общем награждении какую-то юбилейную медаль, Граф был взбешён такой наградой), он ни с кем не дружил, он жил на небе.