Нелюди Великой реки. Полуэльф

Даже вопросищи. Куда девать камни? Кто мне расшифрует записи Витали? Кодом же, подлец, все записывал. Что с Наташей? Где она? Есть ли смысл вообще надеяться, что она хотя бы жива?

И кто же такой Ашмаи, таракан его заешь?

Виталя пришел ночью. Сел на кровать, заложил ногу за ногу, начал покачивать носком, как-то очень фатовски, как никогда не делал при жизни.

— Кого, Корнеев, застрелил, целителя застрелил? И не краснеешь? Или эльфы не краснеют?

— Не тупи, Корнеев, конечно, мертвый, ты ж сам меня убил.

Откуда пули серебряные? Спер, как всегда?

— Патрон спер, признаю… А ты как, надолго?

— Вообще ты понимаешь, что говоришь? Я навсегда теперь…

Проснулся я в поту. Рывком сел. Не так, как бывало, проснешься простуженный, например, — весь в поту. Нет. Я плавал, я чувствовал себя в реке, и не в Шакше какой-нибудь, а в реке Великой!

Но как это прекрасно, что это лишь сон! Хрен тебе, Виталя.

— Задолбал уже, Стрекалов! — сказал я громко, чтобы рассеять наваждение.

Номер под лестницей был маленьким и душным. Не то чтобы денег не было: из Сеславина я выехал с полным кошелем золотых, — не было нормальных номеров на этом постоялом дворе, стоящем в селе Ананьино на тракте аккурат между Сеславином и Ярославлем. Движение-то неслабое. А я, ясен перец, в столицу еду. А куда мне ехать, мне теперь перед Иваном Сергеевичем отчитываться надо! Приеду в столицу, буду выяснять — в ходу «Крем» или нет. Перво-наперво газету куплю, ну и еще есть задумки.

Да кого я обманываю? Никогда мне так не выяснить ничего, только зря время избуду.

С такими приятными мыслями я начал потихоньку вставать.

В общем зале трактира было по-предрассветному сумрачно и пусто. На кухне топилась печь, оттуда поддавало жаром и запахом свежевыпеченного хлеба. Я заглянул — дверь-то туда приоткрыта. На маленькой скамейке возле двери сидела, умильно жмурясь, грязно-белая кошка, а рядом с ней, забавно хмурясь и зевая, ерзало белокурое человеческое дитя лет так шести или шести с небольшим.

Девочка? Ага. Кошка, почуяв меня, спрыгнула с лавки и, гордо задрав хвост, подошла. Развернулась у самых ног и с едва слышным урчанием потерлась башкой о сапог. Тогда и девчонка меня заметила. Можно начинать беседу.

— Свежий, хозяюшка? — спросил я, указывая на большой каравай, стоящий на столе.

Вообще-то там стояло штук семь караваев, но этот почему-то не был накрыт рушником, как другие.