Он сначала пытается мягко отстраниться и даже посмеивается надо мной, садится, но я не двигаюсь, впиваюсь пальцами через футболку в спину и прижимаюсь. Напрягаюсь, давая понять, что и на сантиметр не сдвинусь. И через некоторое время он сдается и обнимает в ответ. Недолго. Но аж до боли. Клянусь, изо всех его сил, а физических сил у этого мужчины достаточно. И это короткое крепкое объятие рассказывает мне обо всем. Несколько мгновений его слабости — как признание в том, как тяжело было. Без прикрас. Как оно было на самом деле, и как ему было временами плохо, трудно и страшно.
Совершенно не мужественно. Он жалуется, и я это впитываю каждой клеточкой.
Ваня быстро спохватывается и берет себя в руки, все же отстраняется и смотрит на меня со снисходительной полуулыбкой. Дескать, опять дурью маешься, забавная девочка, у меня, крутого чувака, все схвачено. В полумраке комнаты он выглядит не по годам взросло, и вместе с тем - по-домашнему."
"В этот момент я понимаю, что повела себя, как полная идиотка, нарядившись его встречать неестественной барби, а потом еще и предлагала себя, едва ли не силком затащила в кровать.
Не это ему надо было от меня. По крайней мере, не только это. Да, секс важен, но я — человек в его жизни особенный, одновременно в лучшем и в худшем пониманиях этого слова, и я должна была повести себя иначе. Мне не хватило мудрости. Вернуть время - я бы в поношенных джинсах и в кроссовках с шести утра ждала бы его у колонии со связанными в хвост волосами, покрасневшими от слез глазами. Пусть бы не знал, что жду так долго, но начал догадываться по моему виду.
Пусть бы сказали ему об этом позже. Ему именно это было надо, а не гель на моих ногтях и идеально гладкий лобок.
- Пока ты был там, я тут в аду горела.
- Я знаю, Юленька, - он совершенно серьезен и внимателен, касается кончиками пальцев моей щеки, ведет до подбородка. Большие, сильные, когда-то едва ли не смертельно раненые руки, оказывается, могут быть самыми заботливыми и осторожными. Под его взглядом я плавлюсь, а от мягкого тона волоски на коже встают дыбом.
На острие ножа нахожусь - опасно, должна запаниковать, испугаться, но вместо этого - отчего-то счастлива. - Помнишь, я сказал, что мне плевать, был ли у тебя кто-то за это время? Это не так, мне чертовски не плевать. И дело не в брезгливости, как ты подумала бы. Не в ней, блин, дело.
Этого он не говорит, но я будто читаю по глазам: если бы и я его бросила в то время, он бы непоправимо изменился. Потерялся между «хорошо» и «плохо».
