— У нас всем плевать на домашнее насилие, ты знаешь? — И пусть в мыслях она наверняка смотрела совсем не на него, от ее пронзительного, жесткого взгляда он вдруг почувствовал себя ничтожеством, словно больше остальных был виноват в текущем положении дел. — Всем абсолютно плевать. Обычным людям, политикам, родственникам. — На ее губах опять мелькнула усмешка: взрослая, циничная, горькая. — У мамы было несколько двоюродных братьев — и никто ни разу не попытался ей помочь. Не факт, что они бы решили проблему, я понимаю.
Но даже не попытаться!.. Конечно, когда я смотрю на ситуацию с холодной головой, я понимаю, что выхода в принципе не было, потому что у жертвы нет никакой защиты в правовом поле. Сейчас все даже хуже, чем прежде, и меня это просто раздавливает: за шестнадцать лет с маминой смерти вообще ничего не изменилось в лучшую сторону. Насильники как творили насилие, так и творят, им это официально разрешено. Я юрист, я прекрасно вижу ситуацию и не представляю, что с этим делать, когда закон о домашнем насилии просто не принимают.
Но, знаешь, — Кира наконец посмотрела на Сергея осознанными, прояснившимися глазами, в которых отчетливо и яростно горел вызов, — я себе пообещала, что я костьми лягу, но добьюсь принятия закона в нужной и рабочей редакции. Пусть всю жизнь на это потрачу, но добьюсь, потому что в отличии от всех, кто кричит про «традиционные ценности» и «домострой», я знаю, что это такое, какой это ад, и я никому его не желаю.
Не выдержав, Сергей встал из-за стола и, в один миг оказавшись рядом с Кирой, обнял ее, прижимая к своей груди.
В нем резонировала ее боль, которую она пыталась запрятать на глубине, но не всегда успешно: та просачивалась через ее взгляды и слова, через неподвижность, окаменелость позы, подрагивающие пальцы и стоящие в глазах слезы.
— Ты… — зашептал он ей в макушку, не зная, не понимая, что хочет сказать, но не имея сил молчать, а Кира вдруг сдавленно всхлипнула и снова напряглась в его руках. — Поплачь, — то ли предложил, то ли попросил Сергей.
— Слышишь? Поплачь, если хочешь.
Кира могла ничего больше ему не говорить: и без ее слов было ясно, что «жилетки» в виде мужской груди у нее никогда не было.
Она заплакала спустя несколько долгих минут. Беззвучно, едва вздрагивая от охватывающих тело спазмов. Больше она не говорила.
Сергей тоже молчал. Просто подхватил ее на руки, когда почувствовал, что она замерзла, и отнес на диван. Обнял ее вновь, усадив к себе на колени и укрыв теплым пледом.
